Поручик жестом подозвал солдата.

Корсаков привычно заложил руки за спину.

— И все равно — спасибо, — успел он сказать поручику.

Конвойный провел его через истоптанный тюремный двор к избе стоящей отдельно от общего барака. Из трубы поднимался густой дым. В заледенелых оконцах уютно светились огоньки. Солдат, зачем-то постучав по морозным доскам, распахнул дверь и, неожиданно подмигнув, впустил Корсакова в сени.

— Прошу, ваше благородие.

Сам явно входить не собирался.

Не мешкайте, ваше благородие. Давно ждут-с вас. — Солдат радостно ощерился. — Да входите же вы, избу выстудите!

Корсаков шагнул через порог в полумрак сеней. Нашарил ручку двери.

Внутри избы было жарко натоплено. От кисло-парного, дымного, овчинного духа избы голова пошла кругом.

Он прислонился плечом к косяку.

После яркого зимнего дня глаза не сразу привыкли к тусклому свету свечей. Разглядел простой стол, лавку, сундук под окном. Довольно чисто, домовито и даже уютно.

Единственное, что было чуждо крестьянской избе — походная офицерская кровать, придвинутая к печке.

И еще Корсаков уловил совершенно неуместные в избе ароматы Пахло… духами! Розой, лавандой и пачулями.

Из-за занавески вышла женщина. Он прищурился, пытаясь разобрать, кто это. И почувствовал, как кровь бросилась в голову.

Нежный овал лица, светлые локоны, бездонные глаза, дрожащие губы…

— Анна! — только и смог вымолвить он.

Тонкие плечи. Руки, губы, заплаканные глаза…

Ее слезы жгли ему грудь. Проникали до самого сердца. И оно, превращенное в кусок алого льда, и уже научившиеся не замирать от боли воспоминаний, медленно оживало.

— Анна, Бог мой, Анна!

…Забытье, как омут.

Прерывистое дыхание в унисон, словно оба вынырнули на поверхность только для того, чтобы глотнуть воздуха, и вновь погрузиться друг в друга.

— Анна…

Ничего не говори, ничего не говори!

Жаркие губы. Соленые от слез.

И снова — в омут.

…Волчий вой метели, скрип валенок у двери. Надсадный кашель. Стук в ставни. Сначала робкий. Потом требовательней и громче.

— Барин, пора!

И снова сердце сковывает холодом. Кусок льда распирает грудь, не дает вздохнуть. Жар ее губ уже не в силах растопить этот лед.

— Прощай, Анна!

Кто-то наступил на ногу. Следом под тяжестью скрипнул стульчик.

— Почем фингалы рисуем, маэстро?

Корсаков приподнял шляпу, сощурился, пытаясь сперва разглядеть, кто хамит, а потом уже применять физическую силу.

Напротив, присев на клиентский стульчик, глумливо скалился обрюзгший субъект, с заплывшими свиными глазками.

— Что, дрыхнем на рабочем месте, товарищ художник?

— И ты, Жук! — пробормотал Корсаков, потягиваясь. — Век же не виделись, и еще столько без тебя обошелся бы. Что надо?

Евгений Жуковицкий, по прозвищу Жук, всю жизнь крутился вокруг художников, оказывая мелкие услуги, чаще фарцовочного плана. В советские времена иногда покупал «по-дружеской» цене, иногда выпрашивал, а случалось, — просто крал картины молодых и никому еще неизвестных художников.

Крал, правда, сволочь, артистично, не придерешься.

Заваливался в мастерскую с кодлой длинноногих красоток, которые строили глазки и демонстрировали непрекрытые участки тела ошалевшему лоху. А Жук, подливал и нахваливал. То девок, то художника.

В результате такой психической атаки у лоха стопроцентно съезжала крыша. Его пучило и развозило. Срочно хотелось фанфар, софитов и любви красивых женщин. Дамы давали ясно понять, что ради гения уже готовы если ни на все, то на многое. Но Жук змеем искусителем вился рядом, мешая приступить к непосредственному вкушению плодов славы. А водка все не кончалась. В результате эмоционального шока гений погружался в глубокой алкогольный обморок.