– То есть двадцать девятого июля.

– Да.

– И ваш муж это знал? Он знал, что вы поставили этот пузырек с секоналом в аптечку?

– Полагаю, что да.

– Спасибо. Что-нибудь еще, Стив?

– Нет, это все, – ответил Карелла. – Леди, я благодарю вас за то, что вы разрешили нам поговорить с вами. Мы просим прощения за вторжение. Вы были очень любезны.

– Ну что вы! – сказала миссис Ньюмен.

– Если выясните что-то новое, сообщите нам, пожалуйста, – попросила Энн.

В коридоре, дожидаясь лифта, Клинг спросил:

– Ну, что ты думаешь?

– Еще не знаю, – сказал Карелла. – Позвоню в «Беверли-Уилшир», узнаю, сколько времени она разговаривала с ним во вторник. Может быть, это поможет установить время смерти.

– А что это даст?

– А черт его знает, – ответил Карелла. – Но жара в этой чертовой квартире все еще вызывает у меня подозрения. А у тебя?

– У меня тоже.

Было почти полшестого. Они вышли на улицу и распрощались. Карелла пошел туда, где оставил машину, а Клинг направился к станции подземки на углу и поехал домой, к своей жене Огасте.

Коряво нацарапанная записка, прилепленная магнитом к дверце холодильника, гласила:

"Берт!

Я ждала тебя до шести, а потом поехала на вечеринку к Бианке. Потом мы, наверное, поедем обедать. Дома буду около десяти. Поищи себе чего-нибудь в холодильнике.

Целую. Г.".

Домой она вернулась почти в одиннадцать.

Когда она пришла, Клинг смотрел новости по телевизору. На ней был бледно-зеленый шифоновый свободный костюм. Прозрачная блузка с глубоким вырезом приоткрывала грудь. Этот цвет изумительно шел к ее огненно-рыжим волосам, зачесанным набок так, что было видно одно ушко с изумрудной сережкой, подчеркивающей темно-зеленый цвет глаз. У Берта, как всегда, перехватило дыхание от ее красоты. Тогда, в первый раз, когда он увидел Огасту в ее ограбленной квартире на Ричардсон-драйв, он попросту утратил дар речи. Она вернулась с гор, где каталась на горных лыжах, и обнаружила, что квартиру ограбили. Клинг никогда не катался на горных лыжах. Он всегда считал, что это спорт для богачей. Наверно, теперь они и сами были богачами... Правда, он себя богачом никогда не чувствовал, но это уже его проблемы.

– Приветик, лапочка! – крикнула Огаста из прихожей, вытащила ключ из замка и вошла в гостиную. Клинг сидел перед телевизором, с банкой теплого пива в руке. Огаста мимоходом чмокнула его в макушку и сказала:

– Ты не уходи. Мне надо пописать.

В телевизоре диктор рассказывал о последних событиях на Ближнем Востоке. На этом Ближнем Востоке вечно что-то происходит. Иногда Клинг думал, что Ближний Восток выдумало правительство, так же, как у Оруэлла Большой Брат выдумал войну. Если бы людям не забивали голову Ближним Востоком, они начали бы думать о безработице, инфляции, уличной преступности, расовых проблемах, коррупции в верхах и мухах цеце. Клинг отхлебнул пива. Он пообедал, не отрываясь от телевизора: телячья котлета с яблоками, горошком, соусом с приправами и лимонными оладьями. И выпил три банки пива. Это была уже четвертая. Размороженная еда была совершенно безвкусной. Клинг был крупный мужчина и уже успел снова проголодаться. Он услышал, как Огаста спускает воду в унитазе. Потом она открыла дверцу шкафа у себя в спальне. Клинг ждал.

Когда Огаста вернулась в гостиную, на ней был черный нейлоновый халат с поясом. Распущенные волосы падали на лицо. Огаста была босиком. На экране по-прежнему зудел диктор.

– Ты его смотришь? – спросила Огаста.

– Вроде как.

– А может, выключишь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, подошла к телевизору и нажала на кнопку. В комнате стало тихо.

– Что, снова жаркий денек выдался? – спросила Огаста. – Как у тебя дела?

– Так себе.

– Когда ты вернулся домой?

– После шести.

– Ты что, забыл, что нас приглашали к Бианке?

– Мы расследуем сложное дело.

– У тебя все дела сложные! – улыбнулась Огаста.

Клинг смотрел, как она уселась на ковер перед потухшим экраном, вытянув ноги. Полы черного халата разошлись. Огаста принялась качать пресс – это была часть ее ежевечерней гимнастики. Она сцепила руки на затылке и стала поднимать и опускать туловище.

– Нам было нужно съездить к этой леди, – сказал Клинг.

– Я же тебе утром говорила про вечеринку!

– Я знаю, но Стив хотел повидать ее непременно сегодня.

– Ну да, судьба расследования определяется в первые двадцать четыре часа, – сказала Огаста. Эти слова она знала назубок.

– Ну, на самом деле это так и есть. Как прошел вечер?

– Чудесно! – сказала Огаста.

– Она все еще живет с этим фотографом – как его там?

– Энди Гастингс. Всего-навсего ведущий модный фотограф Америки.

– Я их все время путаю, – сказал Клинг.

– Энди – черноволосый, с голубыми глазами.

– А лысого как зовут?

– Ламонт.

– Ах да. С серьгой в левом ухе. Он там тоже был?

– Там все были. Кроме моего мужа.

– Ну, надо же мне зарабатывать себе на жизнь!

– Ты не обязан зарабатывать себе на жизнь после четырех.

– Человек принял смертельную дозу секонала. Нельзя же отложить это дело на неделю!

– В первые двадцать четыре часа... – повторила Огаста и закатила глаза.

– Вот именно.

– Это я уже слышала.

– Ты не возражаешь, если я снова его включу? – спросил Клинг. – Хочу посмотреть погоду на завтра.