Публичных домов как таковых в Чайнатауне не было. Не было там и «массажных кабинетов» – что довольно странно для города, где за последние десять лет они распространились, точно венерическая сыпь. Но в районе между Акведуком и Кленси было довольно много девиц, ловящих клиентов на улицах (правда, китаянок среди них – ни одной), и время от времени какому-нибудь сутенеру приходило в голову утвердить свою власть над одной из девиц, изрезав ей бритвой грудь или смазливую мордашку. Еще чаще случалось, что какой-нибудь фраер, забредший сюда в поисках дешевых развлечений, получал по голове и приходил в себя в темном проулке, воняющем мочой и прокисшим вином, ограбленный и избитый. Немало головной боли доставляла копам неутихающая вражда между доминиканцами и пуэрториканцами, живущими в районе Далласа, и, поскольку в пределах района, ближе к центру, на Хай-стрит, находились здания уголовного, гражданского, муниципального и городского судов, его поневоле посещало множество правонарушителей. Но в целом район был тихий.

Райли раньше работал в Риверхеде, в округе Марин-Тайгер, получившем это название в честь корабля, который, по легенде, привез сюда первую партию пуэрториканцев из Сан-Хуана. Так вот, Райли называл свою новую работу каникулами в деревне. Это несмотря на то, что в этом округе ежегодно совершалось около двадцати убийств, не считая всяческих ограблений, краж со взломом и крупных мошенничеств. Но Райли пришел сюда работать из округа, где жизнь копа, вышедшего на патрулирование в одиночку, не стоила и ломаного цента. В Чайнатауне редко стреляли в копов – не то что в Марин-Тайгер или в знаменитом округе Вейл-стрит. И уровень преступности здесь был ниже, чем в том же восемьдесят седьмом – правда, там население, слава Богу, еще не научилось стрелять в полисменов. Клинг подумал, что ему бы понравилось здесь работать – он любил китайскую кухню.

Берт вошел в ресторан, и навстречу ему хлынула волна экзотических ароматов. Клинг только теперь понял, как он голоден. Он уселся за столик у стены, заказал джин с тоником, жареных креветок, яичные рулеты, мясо на ребрышках, клецки. Потом, все еще не наевшись, заказал му-гу-гай и запил его бутылкой «Хайнекена». Когда официант вернулся к столу спросить его, будет ли он заказывать что-нибудь еще, Клинг подумал, не показать ли свою бляху перед тем, как начать его расспрашивать, но потом решил этого не делать.

– Все было очень вкусно, – сказал он. – Мне о вашем ресторане жена говорила – она тут была вечером с друзьями.

– Да? – улыбнулся официант.

– Их было довольно много. Человек двенадцать.

– А-а, мисс Мерсье и ее друзья! – кивнул официант.

Мисс Мерсье – это Бианка Мерсье, которая только в прошлом месяце появилась на обложке «Harper's Bazaar»: – черноволосая красавица с надменным взором Нефертити, сводившая с ума издателей модных журналов.

– Да-да, – сказал Клинг.

– Их нет двенадцать, – сказал официант. – Только десять.

– А по-моему, одиннадцать, – возразил Клинг.

– Нет, десять. Только один больсой стол, – сказал официант, указывая на круглый стол на другом конце зала. – Туда садится десять целовек. Вчера их было только десять, мисс Мерсье и ее друзья.

– А моя жена говорила, что одиннадцать, – стоял на своем Клинг.

– Нет, только десять. А которая васа жена?

– Рыжая, – сказал Клинг.

– Рызых нет, – сказал официант.

– Высокая, рыжая, – сказал Клинг. – В зеленом костюме.

– Рызых нет, – повторил официант, качая головой. – Только три леди. Мисс Мерсье, церные волосы, ессё другая леди, тозе церная, и ессё одна с зелтыми волосами. Рызых нет.

– Это вы их обслуживали? – спросил Клинг.

– Моя – А-Вонг! – ответил официант, гордо выпрямившись. – Мисс Мерсье – оцень холосая клиент, моя сама ее обслуживать вцера вецером.

– Это было около восьми, может быть, чуть раньше... – сказал Клинг.

– Заказ на восемь, – кивнул А-Вонг. – Десять целовек. Рызых нет.

– А во сколько они разошлись?

– Поздно.

– А когда именно?

– Когда покусать, сидеть и пить. Уходить в одиннадцать.

– В одиннадцать... – повторил Клинг. В одиннадцать Огаста была уже дома. – Ну ладно, спасибо. Было очень вкусно.

– Приходите ессё, – сказал А-Вонг.

Клинг заплатил по счету и ушел из ресторана. Мотоцикл уехал. Цепочка от него по-прежнему болталась на чугунном столбике, запертая на здоровенный замок. Клинг подумал, не съездить ли в жилые кварталы, в Квортер, чтобы разыскать Бианку Мерсье и спросить, была ли Огаста у нее на вечеринке. Потом решил, что не стоит. Была она там или нет – это неважно. Она ушла из дома в шесть ноль-ноль (по крайней мере, так говорилось в записке на холодильнике) и ушла оттуда предположительно в половине восьмого или чуть раньше («Я вышла от Бианки в семь часов двадцать две минуты четырнадцать секунд! Устраивает?»). Полтора часа – это мелочь по сравнению с тремя часами, во время которых она находилась неизвестно где. «Три часа!» – подумал Клинг. Огасте иногда хватало трех минут, чтобы кончить.

Он тяжело вздохнул и пошел к станции метро на Акведуке.

Шлюха, подцепившая Галлорана в баре вблизи Плей-хауз-сквер, дальше к окраине, сказала ему, что она из Миннесоты. На самом деле она была вовсе не из Миннесоты, она родилась в городе, в районе Калмз-Пойнт. Галлоран мог бы догадаться об этом в первую же минуту, по тому, как она обходилась с великим и могучим английским языком. Но Галлоран напился – впервые в жизни, – и история девицы прошла без сучка без задоринки. Она начала говорить перспективным клиентам, что она из Миннесоты, с тех пор, как о проститутках из этого штата стали писать в газетах и говорить по телевизору. «Я из Миннесоты» означало, что ты – беспомощная жертва, попавшаяся в когти безжалостного негра-сутенера, что тебе приходится продавать себя против своей воли, а дома ты была чистой и невинной, пока большой город не развратил тебя. Мужикам нравится думать, что они трахаются с чем-то вроде девственницы, и шлюхи из Миннесоты с невинными мордашками пользовались в городе большой популярностью.