Рано или поздно они ринутся обратно и, не застав меня, выместят все на вас.

– Дудки!
– сказал Ганыка.
– Я сбегу. Тотчас прикажу седлать и кружным путем, помимо тракту, к себе в полк...

– Там вас и арестуют. Ведь вы представились подпоручику. А если бы и не представились? Вы думаете, потребуется много труда установить, кто вы и куда поехали.? Вам нужно есть, пить, где-то отдыхать, значит, вас увидят, запомнят, следовательно, укажут путь преследователям.

– Как же быть?

Веселое оживление покинуло Ганыку, он был угнетен и растерян.

– Бежать, только бежать туда, где вас не смогут преследовать.

– А в самом деле! Россия-матушка велика, пускай попытаются сыскать!..

– Россия громадна, - вздохнул Сен-Жермен, - и, конечно, можно забраться куда-нибудь в глушь, на окраину. Но что вы будете там делать? Чтобы вас не нашли и там, вам придется перестать быть самим собой - отказаться от своего имени, от своего прошлого, от своего положения... Не можете же вы превратиться в землепашца или в одного из нищих, толпы которых окружают ваши церкви?!

– Я - дворянин!

– Вот именно! Чтобы остаться самим собой, у вас есть только один выход - бежать за границу.

– Покинуть Россию?!

– Не обязательно навсегда. Все меняется, монархи не вечны, а вы так молоды... И вы еще вернетесь в свою Россию.

– А там-то что я буду делать?

– Я чувствую себя обязанным вам и постараюсь помочь.

Ганыка молчал. Он смотрел на тихо сияющую под солнцем Ладу, оловянный тальник по ее берегам, на веселую зелень березовых перелесков, уходящую вдаль синеватую дымку ельников. Ему вспомнилось Мулдово, которое он столько раз проклинал и дал себе слово никогда более не посещать и которое теперь вдруг стало неописуемо дорого, лица друзей, шумный говор и смех полковых слобод, звонкий цокот копыт на марше, хмурое величие Невы, колдовские чары белых ночей, сверкание шпилей и куполов. Все это стремительно отдалялось, уходило в синеватую дымку. Ему стало трудно дышать, губы его задрожали, перед глазами все сдвинулось и поплыло...

– Мужайтесь!
– сказал Сен-Жермен.
– У вас благородное сердце, а благородным сердцам необходимо мужество - на их долю выпадают самые тяжкие испытания.

– Видно, судьба, - сказал Ганыка, все так же отворотясь от графа, чтобы тот не видел его слез.
– Видно, не зря предок мой избрал гербом своим сердце, пронзенное мечами...

– Решайте, юноша, времени на долгие раздумья нет.

Моя карета уже подана.

Ганыка повернулся и, не поднимая головы, пошел следом за графом. У двери корчмы стоял ухмыляющийся рыжий слуга.

– Готовы цыплята-те, с пылу, с жару...

– К черту!
– закричал Ганыка.
– Выбрось к черту своих цыплят! Седлай немедля!..

Яшка хотел было возразить, но, увидев взбешенное лицо барина, метнулся к лошадям.

Через несколько минут карета графа отъехала от корчмы, рядом с нею покачивался в седле Ганыка. Яшка замешкался. Он было вдел ногу в стремя, но передумал и вернулся в корчму. Сняв со стены хозяйский ручник, Яшка разорвал его пополам и сгреб с глиняного блюда жареных цыплят.

– Выбросить недолго, - приговаривал он, оборачивая цыплят ручником.
– А потом где взять? Эт-те не грибы, в лесу не соберешь..

Засунув цыплят в торока, он сел в седло и поскакал вслед за Ганыкой.

Границу миновали беспрепятственно. Словесные или золотые доводы пускал в ход Сен-Жермен, Ганыка не знал. Его самого ни о чем не спрашивали.

– Итак, - сказал граф, - теперь вы в относительной безопасности. Однако чем дальше от границы, тем лучше.

Вы сами говорили, что ее ничего не стоит перейти, а у Петербурга длинные руки.

Ганыка молча кивнул. Горестное смятение его перешло в апатию. Он покорился своей участи и с полным безразличием относился ко всем перипетиям путешествия. Граф понимал его состояние и не пытался ни отвлечь, ни утешить. Только однажды Ганыка спросил:

– Куда мы едем?

– К князю Карлу Радзивиллу. Он еще молод, но уже стал или скоро станет виленским воеводой. Оттуда я поеду в Варшаву, затем во Францию.

– И мне с вами?

– Во Франции я более всего могу вам помочь.

– А нельзя, чтобы... не так далеко от России?
– с тоской спросил Ганыка и отвернулся.

Сен-Жермен промолчал.

– Вот и Несвеж, столица некоронованного короля Литвы, - сказал Сен-Жермен.

Полог леса раздвинулся, открывая город. После бесчисленного множества деревушек и местечек, которое они миновали, разнившихся друг от друга только количеством хлопских изб под соломенными крышами да размерами фольварков шляхтичей, он был похож на сказку. Правда, сказку обрамляли убогие халупы, а то и вросшие в землю мазанки, но это нисколько не умаляло сказочности, ибо, как известно, дворцы без хижин существовать не могут. Зато как вздымались над лачугами каменные дома, как неугасимо пламенели черепицей крутые скаты крыш, как слепили белизной стены монастырей и как устремлялись в небо стройные громады костелов! Как лихо гарцевали встречные всадники, как горделиво подкручивали свои усы, усики или усища, как величаво опирались на эфесы слегка изогнутых сабель! Замок князя скрывался за крепостными стенами. В амбразурах чернели жерла пушек, внизу стояла черная с прозеленью вода, охранного рва. К въездной браме - воротам - вели деревянные мостки. Над брамою герб: увенчанный княжеской короной орел, на груди орла щит с тремя золотыми трубами.