Горенко громко застонал, тяжело обвиснув на руках подо - спевшего сержанта.

За дверью послышался теперь мужской голос:

– Надо вызвать полицию.

Даннинджер, сунув револьвер в карман, метнулся к двери и отперев её, распахнул рывком. В коридоре стояли двое сотруд - ников информационного отдела - Джун Эйвелл и Сэм Ливайн.

– Фрэнк! Да что тут у вас творится?!
– Джун попыталась заглянуть в комнату, но Даннинджер шагнул за порог, поспешно прикрыв за собой дверь.

– Мы вас напугали, Джун? Прошу прощения. Я чистил револь - вер новой системы - нам недавно прислали... Ну, и нажал случайно на спуск...
– он понимал, что звучит это объяснение нелепо, и пухленькая темноволосая Джун смотрела на него недоверчиво.

– Но почему был такой шум... как будто дрались?

Даннинджер попытался беззаботно рассмеяться:

– А-а, пустяки!.. Повозились малость. Филан показывал мне один прием... Не обращайте внимания, ладно? Ладно, Сэм?

Ливайн, явно не поверив ни единому его слову, внимательно разглядывал его лицо и одежду, потом медленно кивнул. Даннинджер молил Бога, чтобы русский опять не принялся горланить песню. Никто не должен был знать, что он - в здании посольства.В коридоре раздались чьи-то шаги, и из-за поворота появился Шеннон.

– Ладно, Фрэнк, тут вы начальник, - сказала Джун и вместе с Сэмом пошла назад. Поравнявшись с Шенноном, они поздорова - лись, а потом о чем-то тихо заговорили, сблизив головы.

– В чем дело?
– спросил, подойдя, Шеннон.

Дверь с той стороны сотрясалась от тяжких ударов, слыша - лась какая-то возня.

– Русский взбесился. Никак не могли его унять. Чуть поме - щение не разнес, а потом ещё поднял стрельбу.

Шеннон открыл дверь, и они вошли.

Небольшая лампа под зеленым абажуром отражалась в черном оконном стекле. Шеннон зябко поежился и взглянул на часы. Десять минут третьего. Даннинджер давно спал в кресле у две-ри, закинув ноги на стол. Сержанта Шеннон отпустил.

На кровати заворочался Горенко. Он открыл глаза и медленно, с трудом, словно каждое движение причиняло боль, приподнялся и сел, откинув волосы со лба. Потом подался вперед, упер лоб в ладонь, а локоть в колено.

– Скверно?
– осведомился Шеннон.

Горенко тяжело поднял голову, взглянул на него и снова понурился, закрывая ладонью глаза. Снизу послышался рев мотора - по Площади Согласия мчался, газуя, автомобиль. Во всем здании посольства стояла тишина.

– Вы уж извините, - хрипло произнес Горенко по-русски.
– Я тут наломал дров...

– Ничего.

Шеннон подумал, что у него - хорошее лицо: крупные, пра - вильные черты, высокие скулы, тяжелый подбородок, чуть при - поднятые, словно от удивления, брови. С таким лицом в кино сниматься или позировать скульптору. Черные волосы были растрепаны, во рту поблескивало несколько стальных коронок. Они с Даннинджером были немало удивлены, обнаружив, что русский на редкость крепок и в отличной форме. Потянув - шись, Шеннон налил в стакан предусмотрительно припасенной воды.

– Вот, выпейте.

Горенко дрожащей рукой взял стакан и выпил воду.

– Спасибо.

– Закурить хотите?

Горенко вытащил сигарету, поймал ею огонек зажигалки.

– Мы сегодня улетим в Штаты?

– Надеюсь... Да, сегодня, - ответил Шеннон, заметив недоверчиво-скептический взгляд русского. Станешь тут скептиком, подумал он.

Горенко, набычившись, смотрел в пол и курил, жадно затягиваясь.

– Изменник - не самое приятная компания. Я потому и напился, что мне с самим собой противно.

– Понятно.

– С достоинством быть изменником трудно.

– Почему вы пришли к нам?

Он отнял затекшую руку ото лба и ничего не ответил.

– Неприятности?

Горенко, казалось, не слышал его. Шеннон подумал: "Такой здоровенный мужик и в таком жалком виде - сидит здесь в под-тяжкaх, а будущее туманно..." Некоторое время они курили молча. На другом конце комнаты вдруг всхрапнул, поудобнее устраиваясь в кресле, Даннинджер.

– Когда доходишь до этой точки, - не поднимая головы, заговорил Горенко, - поневоле оглядываешься назад. Я все это представлял себе мысленно миллион раз, и теперь все узнаю. Мне все это знакомо. Но от этого не легче... Моему сыну - девятнадцать лет, считает себя поэтом. Высокие порывы и про - чее... Полгода назад его арестовали. Обвинили в подрывной деятельности: он посылал на Запад стихи, статьи, всякую чепуху. Он поддерживал своих идиотов-друзей... Вы не слышали об этом "новом "движении"? Его жестоко преследовал КГБ. Он приводил этих ребят домой голодных, больных, высокомерных молодых людей. Они не понимают, какие жертвы приносили мы и наши отцы. Жертвы? Все это бессмыслица, говорят они, жертвы ваши были напрасными. Для этих мальчиков мы - просто скоты. Они нас презирают за то, что мы позволили сделать с собой Сталину и его своре. Разве молчать в страхе и не сопротив - ляться, когда тебя хлещут кнутом, это жертва? Разве воевать и защищать свою жизнь на войне это жертва? Так они говорят. Они нас презирают. Их всех арестовали - и его, и других. Всех. Мой сын получил двенадцать лет лагеря. Вот тебе и поэт. Боже мой! воскликнул он по-русски.
– Его жизнь кончена... Но было кое-что другое. Я видел, что под меня подкапываются, хотят снять с работы, задвинуть в тень. Человеку иногда приходится принимать решение, и вот я забрал те документы, о которых говорил вам, и улетел в Швейцарию.

– А почему вы хотели инсценировать похищение?

– У меня жена и ещё две дочки. Жена занимает видное поло - жение в аппарате. А я - трус и изменник родины, - бросив окурок, он раздавил его каблуком.

"Бедолага, - думал Шеннон, глядя на русского, - он ре - шился пуститься в плаванье в одиночку, ни за кого не отве - чать... Да, ему сейчас солоно приходится. Но характер у него сильный и, надо полагать, он выдержит все, что ему предстоит. Иначе он и не ввязывался бы в такую затею.