— Коля…

И слов нет, смотрят друг на друга, не замечая, что на полу фактически стоят, что еще две, кроме них в комнате.

У Мишки челюсть сама вниз уехала. Семеновский вздохнул: ну, вот и ясно, бывают, значит, чудеса-то. Бывают.

— Лена? — коснулся щеки пальцами Николай, а она теплая. Живая! — Лена! — обнял, сжал, еще не веря, что она это, что не погибла. Лицом в волосы зарылся. — Леночка… Лена…

Господи!

Никому теперь не отдаст, никогда!

В лицо опять заглянул, огладил: живая, здоровая?!

Шрам над бровью, на скуле — больно стало, поморщился. Тоска в глазах:

— Прости, — коснулся пальцем дрогнувшим, кожи.

— Ты живой… — выдохнула, пальцами по щеке ему прошлась и вдруг обняла за шею, зажмурилась. — Коля!

"Девочка моя!" — задохнулся от счастья. Подхватил ее, крепко обнимая, закружил.

Семеновский встал и бочком, бочком, ординарца за шиворот и за двери — не стоит паре мешать.

Николай усадил ее на лавку и рассматривал, рассматривал. А в душе сердце — весна.

— Не верю, — коснулся лица. — Мне все кажется — сон. Ты мне постоянно снилась.

— И ты мне. Так странно, мы знали друг друга дней десять…

— А снимся почти два года.

Лена улыбнулась, тепло, светло, погладила шрам на его лице:

— Ранили?

— Ерунда, — он тоже улыбался, но не чувствовал того. Нежность его топила. Он видел не ту девочку из поезда, а взрослую девушку, и такой она казалась ему еще более прекрасной. Как бутон розы привлекая, грозит распуститься, и ослепить своей красотой — Лена ослепляла его. Внутри все трепетало от желания расцеловать ее, коснуться губами ее губ, ее кожи, почувствовать ее тепло и нежность, но он боялся спугнуть, оттолкнуть. Боялся, что она исчезнет, и ему опять останется лишь боль и сожаление.

И очнулся, вспомнил:

— Тебя привел Семеновский.

— Да, — она улыбалась как наивное дитя, но понимала ли, как опасно ее положение?

— Леночка, тебе нужно написать рапорт и уйти…

— Нет! — нахмурилась. — О чем ты, Коля? Как ты можешь такое говорить?

Мужчина вздохнул: если бы перед ним была любая другая женщина, она бы просто приказал, но ей, как раз той, кому обязан был — не мог.

— Леночка, — взял ее за руки, надеясь мягко донести необходимость перевестись куда-нибудь в штаб, подальше от линии фронта, но увидел ее руки, шрамы. Сердце ухнуло о грудную клетку и перевернулось. Лицо каменным стало, а взгляд…

Лена смутилась и испугалась:

— Ты что, Коля?

А у него слов не было. Со всем отчаянной неотвратимостью он понял, что эти годы любимая не сидела дома, под присмотром сестры и брата — она воевала, она прошла не меньше, чем он, и видела столько же.

Ему стало душно.

Мужчина это одно, но когда девочка, наивное, эфемерное создание попадает под этот жуткий, бесчеловечный маховик, это страшно до седых волос.

Мужчина расстегнул ворот и полез за сигаретами, боясь даже смотреть на Лену. Ему казалось сейчас, что он виноват в случившемся от начала до конца. Если бы тогда он… А чтобы он сделал? Что он мог сделать?!

Николай потер затылок, ругая себя, Гитлера, войну. Закурил. Рука подрагивала:

— Леночка, тебе нужно уехать. Домой, — начал осторожно, подбирая удобные для нее слова.

— У меня нет дома, — заметила она тихо. Встала, к окну отошла, но не смогла смотреть куда-то, когда Николай рядом, она столько его не видела!

— Я знала, что ты жив, я говорила! — обернулась к нему, а он рядом стоит, смотрит.

— Сашка не верил, а я говорила, ты жив, — улыбнулась, не скрывая влюбленного взгляда.

— Сашка? — он не мог отвести от нее глаз, боялся на миг из поля зрения впустить. Она только на пару шагов отошла, а его страх обуял и сердце замерло.

— Дрозд. Александр! Друг твой! — засмеялась: ну, какой же он забавный!

До Николая дошло:

— Саня?! Так он тоже жив?!

— Ну, конечно! Жив! Мы с ним вместе, в отряде партизанили!

— Вы?! — улыбка с губ сползла. — Подожди, ты партизанила?

— Конечно! Коля, ты так говоришь, будто для тебя это новость.

— Представь, — затянулся, чувствуя горечь во рту.

Значит, два года по лесам? Шутка ли сказать.

— Да что с тобой? — озадачилась. — Все же замечательно! Ты живой, Санька — живой, я живая! Под Сталинградом немцам дали — дали! Гоним их — гоним!

Она светилась, она лучилась от счастья, глупая девочка. А у Санина душу переворачивало от мысли, что этот миг может быть последним, что Бог или Дьявол вынес ее, прикрыл, вывел к нему, а его к ней, но дальше ему решать, ему защищать.

Сможет ли?

— Ты должна уехать. Семеновский сказал, тебя направили из госпиталя. Значит, была ранена? Почему не комиссовали?