— Щас…щщааас

Засуетился парнишка, перевернулся, отряхнул оружие от слома кирпичей и пыли,

начал стрелять. Николай все пытался автомат поднять, в сторону немцев направить,

и совладать не мог — тянуло его назад и все тут. Дал очередь в белый свет как в

копеечку и рухнул на спину — тяжело, холодно. Свернуло от кашля, на губах солоно

и горько.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан!! — заметив, что тот ранен, закричал

ординарец. Склонился, каску придерживая — а зачем? "Контузило парня" — подумал

Коля и вдруг улыбнулся: "а ведь тридцатое сегодня… июня… Леночка…"

— К миномету, — приказал непослушными губами, язык еле ворочался.

— Да вы же!… Да как же!

— К миномету!! — рыкнул и потерял сознание.

Как сквозь вату он слышал бряканье, словно капли падали на дно железного ведра,

и странные приказы, деловитые, отстраненные:

— Корнцанг. Тампон!

Бряк.

— Тампон. Зажим.

Бряк.

Что это? — попытался открыть глаза.

— В себя приходит.

— Я почти закончил.

— Куда его?

— В седьмую. Следующий, Валя!

Николая куда-то повезли или понесли, а может, плыл? Не понимал.

В палате уже сообрази, что вроде бы в госпитале и спросил соседа хриплым шепотом:

— Ребята живы? Отстояли?

— Может, и отстояли браток. Отдохни.

Коля закрыл глаза и забылся тревожным, больным сном.

Неудобно лицом в подушку, а повернуться сил нет, только шевельнись — от боли

скрючивает, горит спина. Коля зубами скрипел, дурея от боли и неудобства.

— Мне бы на спину перевернуться, сестричка.

— Нельзя, доктор шесть осколков из вас вытащил!

— Плевать сколько, помоги, — прохрипел — плыла она у него перед глазами.

Девушка лоб потрогала — горячий.

В жару, в мареве огня, ему казалось, он пробирается к своим, но проберется ли,

пробьются ли они? Не один, рота за ним из убитых, но живых еще там, в памяти. Он

выведет, должен.

— Миша, к миномету!… Стоим, славяне!… Стоим, стоим!… Ни пяди им… Рота,

в атаку!… Лейтенант, самоходки сзади!… Гранаты, гранаты давайте!… Леночка?…

Леночка, уходи!!

— Ишь как его, — вздохнул пожилой мужчина.

— Выкарабкается, здоровый парень, — с надсадой сказал капитан с соседней от

Николая койки. Грудь вся спелената была — сам еле дышал, шевельнуться боялся.

Палата битком была и еще привозили. Койку санитары в угол запихнули, заправили,

следом на нее лейтенанта положили — лицо в бинтах, рука «вертолетом».

— Жарко видать, — протянул опять пожилой.

— А ты тут парься! — взбил подушку кулаком молодой мужчина с усиками.

— Да куда тебе, Марк, воевать без ноги-то? Комиссуют, ясно.

— А ты Савва не каркай, я хоть без ноги, но с руками!

— Ай, — отмахнулся мужчина. Хуже нет старикам смотреть, как умирают или

калечатся молодые.

— Лучше б тебя комиссовали!

— Лучше, — кивнул. — Вместо их под пули, — кивнул на прибывших. — А не

здесь сидеть дурнем стоеросовым! Вот пойду с утра полковнику жаловаться! Не по

справедливости делают! Чего держат ироды? Там, понимаешь, бои насмерть, а ты тут

бока отлеживай! Совесть-то есть у их?!

И затих. В палате лишь жужжание мухи было слышно, стоны да выкрики капитана.

В бой Санин шел и никак из него выйти не мог.

Горели раны, горела душа, и земля горела.

Первое что увидел из пожарища вынырнув — женскую, нежную ручку, на его руку

положенную.

— Леночка, — прошептал, улыбнувшись слабо, но светло.

Мила зажмурилась: Господи, даже в бреду мертвая мучает! Да когда же она его

отпустит, ведьма?!

— Я это, Мила, — в лицо заглянула.

Санин слепо уставился на нее: какая Мила?