очень любит, и эта любовь не даст ей уйти.

И любит она не только Колю, призрак погибшего мужчины — она любит всех тех, кто

погиб и живет, эту землю, небо, Родину, людей, саму жизнь. Эта любовь не даст ей

уйти, эта любовь дает ей веру, силы и силу духа. А погибший Николай лишь

собирательный образ этой непостижимо глубокой и уникальной любви, которую,

скорее всего девушка и не подозревает в себе. Как не подозревают многие и многие

в том же партизанском отряде, на полях сражений.

Именно любовь к самому светлому, к Родине, что в памяти хранит собирательный

образ у каждого свой, и заставляет жить всем смертям назло, подниматься тогда,

когда по всем канонам подняться невозможно. И бить, и давить тех выродков рода

человеческого, что похабили родную землю, что давили святое и светлое.

Ян устало закурил и покосился на мужчин, что напряженно ждали ответа на

беззвучный вопрос — один на всех, и сказал:

— С точки зрения медицины она не жилец, она уже мертва, но она живет. Я не знаю,

будет ли жить, и как специалист — уверен, нет, но как человек уверен — да, будет.

Я читал о таких случаях, знал, что бывает, что выживает самый безнадежный

больной и медицина не находит этому объяснений. Мне кажется, это как раз тот

случай.

— Значит, шанс есть, значит, будем надеяться, — отрезал Дроздов.

Ян кивнул. Пока ничего другого не остается.

Встал и пошел оперировать дальше.

Госпиталь да и все землянки были забиты под завязку.

Глава 24

В редакцию Николай все же звонил, случай только под Новый год подвернулся. И

повезло, тот корреспондент, что делал снимок, был на месте. Он долго не мог

понять, о чем речь, ведь в той же газете, рядом со снимком девушки было еще три,

тоже из партизанского края, но, наконец, понял, даже вспомнил: девушку называли

Пчела, но по документам — Олеся Яцик.

Пчела сходилось. Дрозд Лену еще в тот жутком июне так прозвал, но Олеся — нет.

Надежда рухнула так же внезапно, как появилась.

Следом, двадцать девятого января в бою был убит Тимохин, тридцатого, прямо на

руках у Николая скончался от ран Шульгин, погибла медсестра Аня, нескладная,

конопатая, девочка, вечно "витающая в облаках". Тридцать первого с разведки из

отделения Сумятина вернулось только два человека, сам Ефим пропал.

Николай заледенел. Смотрел на прибывшее пополнение и думал: сколько из них

выживет? Скольким дано дожить до победы и скольким еще своими жизнями оплатить

ее.

Мерзкое лицо войны, выпущенное в мир фашизмом, скалилось и смотрело мертвыми

глазами на живых, выбирая все новые жертвы, что канут в пропасти ее бездонного

горла.

Ночью в Новый год девушки устроили вечер и развлекали, как могли, отвлекая

мужчин от черных мыслей, трагедий канувшего года.

Николай пил с Федором молча, и смотрел на новенькую медсестру Галину, женщину

лет двадцати пяти. Веяло от нее чем-то домашним, почти забытым. Мягкость ли ее

улыбки, ямочка ли на щеке, а может выпитое капитаном, играло с ним злую шутку.

Ему мерещилось, что в новенькой форме сержанта медицинской службы сидит за

столом Лена, и улыбается майору Харченко, слушая его анекдоты и байки.

Федор, видя пространный, немигающий взгляд Николая на новенькую, толкнул того

локтем и удостоился не менее тяжелого взгляда, чем майор.

— Сейчас Осипова съест. Галину.

— Харченко съест, — поправил.

Грызов пьяно качнулся, лицо вытянулось от удивления:

— Ревнуешь. Понравилась Галя?

— Лена, — поправил опять.

Федор задумался и выдал, когда Николай уже забыл про их разговор:

— Больше не пей.

— Гениально, — кивнул и выпил. Мила подсела, огурцы ему соленые подвинула и

улыбнулась. Коля пьяно уставился на нее. Шумело в голове, то, что тревожило,