Клетка тряслась и качалась, продвигаясь дальше, и Шамайка всякий раз оказывалась рядом с полубульдогом.

И огромный испуганный Поль в тоске прижимался к ней и мелко дрожал.

«Глупо-то как, глупо, - думала про себя Шамайка.
– Надо же было так дешёво купиться, так глупо влипнуть в клетку, попасться дуракам-кошколовам». Ей было предель- но ясно, что сделают сейчас эти люди: повезут кошек и собак на живодёрню.

И она стала осматривать клетку. Клетка была крепка, и крючок, на который она запиралась, находился снаружи и сверху. Открыть её изнутри не удалось бы ни кошачьим когтем, ни собачьим зубом. Крышка открывалась, только когда в неё бросали очередную жертву.

– Мяу-со! Мяу-со!
– мяукал тонконогий, который толкал тележку.

И выскочила из подворотни пятнистая кошка, и багор впился ей под ребро. По воздуху, по воздуху понёс багор кошку к клетке, и тонконогий уже приоткрыл крышку, но тут пятнистая сорвалась с крючка. Крючконосец снова подцепил её, да неловко, и тут Шамайка вспрыгнула на спину полубульдогу и вылетела из клетки вон, и дурацкий полубульдог рванул за нею.

Раздались ругательства, а кошки и моськи вырывались на волю. Не знаю точно, сколько их вырвалось из клетки, а за Шамайкой погнался тот, вооруженный сетью. Скачками уходила она от него, но изловчился сетевик-сачконосец и накрыл её как раз у входа в лавку японца Мали.

На пороге стоял негр Джим.

– Господин, - сказал он кошколову, - это моя кошка, не мучай её.

– Чего ещё?!
– закричал кошколов.
– Замолчи, обезьяна, а то я тебе сейчас устрою суд Линча.

– Не надо мне устраивать суд Линча, маса, - мягко сказал негр.
– Отдай мне кошку, а я тебе подарю полдоллара.

– Полдоллара! Мне?! Отойди, от тебя воняет лошадью.

– Ах, маса, маса, белый человек, а говоришь чёрные слова. Ты, господин, глубоко не прав.

И послышался длинный и протяжный подготовительный звук, и кошколов не понял, что это за звук, закрутил головой, и тут Джим с великой меткостью плюнул ему в правый глаз. Плевок, пропитанный жиром гремучих змей в смеси с табаком «Читанога-Чуча», поразил кошколова чуть ли не насмерть. Он замер в полном смысле этого слова, он окостенел, а негр так ударил его кулаком в челюсть, что дурак-кошколов упал на землю и уполз куда-то глубоко в трущобы. Джим выпутал из сети Шамайку и внёс в подвал.

– От этой кошки нам никогда не избавиться, - задумчиво сказал японец, оглядев Шамайку.
– В ней, конечно, заключены доллары. Но кошачьи меха себя не оправдали, на одних рыбьих жмыхах можно разориться. Но кое-что мне всё-таки приходит в голову. Готовь-ка, Джим, варево из жира гремучих змей, надо её снова отмыть.

– Что это ещё пришло в твою японскую голову?
– ворчала всклокоченная Лиззи.
– Боже! Как я глупа! Зачем не приняла предложение господина Тоорстейна?

– Я скажу только одно слово, - с намёком шепнул японец.
– А ты слушай, как это слово звучит. Вот как: «Никербокеры!»

– Никербокеры? Ты шутишь. Вначале купи себе приличные штаны, а уж потом говори «Никербокеры». Никербокеры тебя и на порог не пустят.

– А я и не пойду к ним на порог. Пошлю вместо себя Джима. А костюм возьмём напрокат. Но это не главное. Главное - имя и родословная.

– Нужно что-нибудь королевское, - сказала Лиззи.
– Ничем так не проймёшь Никербокеров, как чем-либо королевским.

– Свежие мозги! О, свежие мозги!
– закричал японец, хлопая Лиззи по спине.
– Что ты скажешь, например, о королевской Вильгельмине? Или ещё лучше - королевская Изабелла?

– Это вино такое есть, «Изабелла», - заметил Джим.

– Помолчи, глуповатый негроид, - ласково сказал японец.
– И прекрати думать о вине.

– Ладно, не буду, сэр.

– Послушай, Джимми, а как звали остров, где ты родился?
– Остров Аналостан был моей родиной, сэр!

– Здорово! Королевская Аналостанка, чёрт возьми! Един- ственная Королевская Аналостанка на свете с родословной! Умора!

И японец принялся хихикать и хохотать.

– Королевская Аналостанка, - повторила Лиззи.
– Ну и словечко! Язык свернёшь.

Море экипажей, реки цилиндров, озёра шляпок и туалетов, дамы и кони, негры и господа окружили один из богатых особняков на Пятой авеню, а может, и на какой другой улице города. Всё это шумело, ржало, смеялось, кричало, ругалось и пробивалось к двери, у входа в которую стояли швейцары и полицейские.

Господин японец Мали с трудом продвигался к особняку, размахивая пригласительным билетом. Как ни старался японец отгладить брюки, вид у него всё-таки был никудышный. В этой пёстрой толпе он торчал, как булыжник в асфальте. Некоторые швейцары толкали его локтями, а одна дама заметила:

– От вас пахнет канарейками.

Удивляясь точности её обоняния, японец читал афишу:

ВЫСТАВКА ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ

г. Никкербокер

По персидским коврам, по бразильским паласам двигались нарядные зрители и знатоки кошек. А за бархатными мадагаскарскими занавесками стояли клетки - латунные и золотые, а уж в этих клетках сидели кошки. Все с бантами! «Все с бантами!» - потрясённо думал японец Мали.

– Ах, какой ус у этого кота-сибиряка!
– восклицали знатоки.
– Какой хвост! Это не хвост, а царственное опахало!