В основном мы подкреплялись рисом и лимонадом.

Но затем мы углубились в ожесточенную дискуссию по богословским вопросам.

Потом Шерри-Ли стала играть со своей племянницей, малышкой в синих штанах на лямках, а женщины снова возблагодарили Господа за щедрость Его.

А в это время мужчины усердно расчесывали старую зарубцевавшуюся рану, нанесенную Церкви Небесных Знамений Иисуса Христа.

Кто-то когда-то – янки, евреи или мусульмане – предпринял попытку доказать, что шестнадцатая глава Евангелия от Марка на самом деле заканчивалась на восьмом стихе. Стихи же с девятого по двадцатый, на которых были основаны мои отношения с Шерри-Ли и всей сектой «змеедержателей», – позднейшая средневековая вставка. В заговор, как считалось, были вовлечены все, начиная с Флоридского отделения охраны окружающей среды и заканчивая актером театра и кино Джоном Траволтой и Ага-ханом, имамом мусульманской секты исламистов, крупным индийским земельным собственником. Понимая, что от меня в таком споре, который уже стал ритуалом, проку мало, я незаметно вышел из-за стола и отправился искать Шерри-Ли.

Я нашел ее на крыльце. На коленях у нее сидела голубоглазая племянница. Шерри-Ли беседовала с сыном пастора.

– Мартин, ты знаком с Восьмеркой? – спросила она, прикрывая глаза рукой от солнца.

– Мы уже познакомились, – кивнул Восьмерка, державший в руке гантель. – Ты англичанин, что ли?

– Да, а что? – прищурился я.

– Англичане – они типа янки, да? – спросил он, поигрывая мускулами.

– Почему тебя зовут Восьмеркой? – ответил я вопросом на вопрос.

Он выронил гантель, вскинул руки и ухмыльнулся.

– А чего ты у меня спрашиваешь? Кто зовет меня Восьмеркой, у того и спроси.

На правой руке у него недоставало мизинца и безымянного пальца. Лихой парень, похоже, не из робкого десятка!

– Славная девчушка! – сказал я, оборачиваясь к Шерри-Ли.

– Озорница! – улыбнулась Шерри-Ли. – Вот пытаюсь кое-что у нее разузнать.

Шерри-Ли подбросила малышку на колене, та взвизгнула от восторга, вырвалась и убежала.

– Учти, спущу на тебя собак! – крикнула ей вслед Шерри-Ли.

– Я ее поймаю и допрошу! Я большой специалист по части выведывания тайн.

Шерри-Ли поспешила направо, я – налево, и девчушка, прятавшаяся за деревом авокадо, оказалась у нас в руках.

– Я буду ее держать, а ты задавай ей вопросы, – сказала Шерри-Ли, обнимая смеющуюся малышку.

– У испанской инквизиции длинные руки! – Я погрозил девчушке пальцем. – Как тебя зовут?

– Энджи, – взвизгнула она.

– Сколько тебе лет?

– Четыре с половиной года.

– Какой твой любимый цвет?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – А у тебя какой любимый цвет, Шерри-Ли?

– Голубой, как небо, как море и как твои глазки, дорогая.

Энджи кивнула и сказала:

– Мой любимый цвет – голубой. А тебя как зовут?

– Меня зовут Томас Торквемада, но вопросы здесь задаю я.

Я собирался продолжить нашу игру, когда появились две важные дамы.

– Энджи! – воскликнула одна из них. – Подойди-ка ко мне.

– Ну что еще? – надула губки Энджи.

– Разве тебе не говорили, что ребенку не место на скотном дворе? О чем ты только думаешь, дитя?

Шерри-Ли вскинула брови и поспешила к дамам. Что именно она им говорила, я не слышал, но было ясно, что Шерри-Ли получила нагоняй.

Становилось все жарче. Девочку увели.

– А в чем, собственно, дело? – поинтересовался я у Шерри-Ли. – В вашей общине запрещается беседовать с детьми?

– В нашей общине детям запрещается находиться на скотном дворе, вот и все. Между прочим, у Восьмерки есть арбузная настойка. Хочешь попробовать?

– Хочу, – кивнул я. – А что это такое?

– Южный деликатес, – сказал Восьмерка. – Потопали в мои погреба! – усмехнулся он, направляясь вдоль забора во дворик с сараями по периметру.

– Голубчик, расскажи Мартину, как ты ее делаешь, – попросила Шерри-Ли.

«Голубчик», видите ли… Я насторожился.

– Выбираешь самый большой арбуз, вырезаешь сверху клин, наливаешь внутрь водку, вставляешь клин на место и убираешь арбуз в холодильник. Ничего сложного! – Восьмерка достал из-под куста большую сумку-холодильник. – Ну что, отведаем арбузной настойки?

Восьмерка явно был раздосадован: женщина, которую он желал, как оказалось, встречалась с другим. Я ему сочувствовал, потому как встречался с той самой женщиной, которую он желал.

Шерри-Ли, похоже, не догадывалась о нашем незавидном положении – она держалась в равной степени мило с нами обоими. Мы расположились в высокой траве у подножия пологого холма, откуда открывался приятный глазу вид на пастбища со стадами коров и поросшие кустарником берега реки Киссимми.

Шерри-Ли лежала на животе и жевала травинку.

– Мы с Восьмеркой почти родственники. Правда, Восьмерка? – Не дождавшись ответа, она продолжала: – Мой отец, пастор Льюис, тоже был проповедником. Когда мама от нас с папой сбежала, папа привез меня сюда. Он хотел, чтобы я росла на природе. – Шерри-Ли приподнялась и посмотрела мне прямо в глаза. – Кроме того, он еще мог брать меня с собой, когда разъезжал с проповедями, потому что мне было тогда всего шесть лет.