Шрифт:
– Заткнись на хрен! – оборвал меня Джин.
Сверкнула молния, и я увидел крупные капли пота у него на лице.
То-то, летчик хренов! Небось перетрухал?..
Джин потянул штурвал на себя, лягнул педали, и вдруг мотор что-то там залопотал, а затем взревел в полный голос, как ирландец, опорожнивший одним махом кружку крепчайшего портера.
Взглянув на меня, Джин растянул рот в самодовольной ухмылке.
– Порядок! – процедил он. – Со мной не пропадешь!
И тут мы врезались в дерево.
11
Представьте, будто вы накрепко пристегнуты ремнем безопасности к спинке пластмассового сиденья в раздолбанном пикапе – такие тачки фермеры скупают по дешевке для своих пастухов.
Короче, вы сидите и пялитесь в окно, хотя за окном – ливень и не видно ни зги.
И вдруг откуда ни возьмись прямо перед вами появляется кипарис, метров тридцати высотой, весом тонн в пятьдесят, как бы разбегается, набирает скорость километров сто пятьдесят в час, замахивается своей кроной и посылает вас в нокдаун.
Думаю, теперь вы имеете представление о том, что такое шок от нехилого удара!
Между прочим, если бы Джин вмазал свой «чероки» в ствол дерева, мы бы с ним оба в тот же миг отдали наши души Богу. Но «чероки» всего лишь чиркнул по мощной кроне кипариса правым крылом, отчего оно влегкую отделилось от фюзеляжа и в виде искореженного обломка металла полетело вниз.
Мотор взвыл, как раненый зверь, а пропеллер продолжал крутиться, будто обещал вытащить нас из болота.
Но тут мы врезались в другое дерево, и мне показалось, будто из меня вышибло все внутренности.
Меня куда-то швырнуло, и я нырнул в темноту.
Я не переставая орал и умолк лишь после того, как тяжеленная башка Джина расквасила мне нос и отправила в нокаут.
А ведь прошло всего секунды две с тех пор, как он высокомерно заявил, что все в порядке!
Я успел подумать, что непотопляемых «Титаников» не бывает, что подобным образом заканчиваются всякие-разные авантюры, и вырубился.
И вот я вижу, будто я весь оброс волосами. Прямо горилла какая-то! А ногти – длинные-длинные… Черт-те что! И будто я в баре «Аллигатор», а кругом одни уроды. Даже бармен выглядит так, будто только что пережил автокатастрофу. Одна рука у него вся в бинтах, а другой он наливает мне на два пальца виски в стакан и пятится, вытирая горло бутылки куском окровавленной ткани.
А вот и Брэд! Он возвращается из сортира, одной рукой держась за подбородок, а другой – за ширинку. Он идет прямо ко мне. И вдруг как заорет, чтобы нам налили еще по одной, а потом, наморщив лоб, делает вид, будто задумался.
«Я пропустил что-то интересное?» – спрашивает он, озираясь.
Я покачиваю головой. У меня так болят ребра, что ответить я не в силах. И тут я замечаю, что у него отросла борода.
«Опасайся бородачей, – нашептывает мне какой-то ковбой с мертвенно-бледным лицом. – Борода у мужика – верный признак того, что ему есть что скрывать».
Я жестом прошу Брэда наклониться ко мне и шепчу ему на ухо: «Положи руки на стойку, чтобы я их видел».
Он допивает свой виски и выкладывает на стойку «хеклер-и-кох» и «глок». Оба ствола как бы не заряжены.
«Мне нечего скрывать, – говорит Брэд и показывает мне свои ладони. – Я всегда был честен с тобой, всегда откровенно рассказывал обо всем, что у меня на уме. А вот ты… Почему не показываешь мне левую руку?»
Я силюсь показать ему руку, но это мне не удается – левая рука висит плетью, вернее, ее оттягивает тяжелая сумка с золотом.
Брэд терпеливо ждет, за что я ему как бы благодарен.
Ему, конечно, невдомек, что бросить сумку на пол я просто не могу, не имею права.
Я пожимаю плечами и протягиваю ему пачку «Мальборо», которую достаю из кармана правой рукой.
«Они тебя убьют», – бросает мертвенно-бледный ковбой, прошмыгнув мимо меня.
Брэд закуривает, затягивается, покачивает головой, придвигает ко мне «хеклер-и-кох» и говорит: «Либо подними левую руку, либо бери ствол!»
А у самого, вижу, пальцы уже сомкнулись на рукоятке «глока».
Я вроде бы хочу ему все объяснить, но он уже меня не слушает, потому что шум и свара, неожиданно приключившиеся рядом с нами, прекратились, и все стали напевать: «Ты игровой автомат, у тебя кровь как лед…»
«Обожаю эту песню, – говорю я Брэду. – Целую вечность ее не слышал!»
«А я ненавижу, – морщится он. – Потому что песня напоминает ей о том, чем она занимается вон там».
У меня вдруг немеет левая рука, я ее больше не чувствую, но спрашиваю: «Кому напоминает?»
«Ей», – говорил Брэд и кивает в сторону подиума.