все.

— Я ответил 'нет'. — Устало продолжал он, глубоко затягиваясь. — Но черта с два.

Было поздно, я уже стал членом стаи. Приобщился, так сказать, к их большой и

славной семейке. И те двое — Эдька с Жоркой — уже воспринимали меня именно так.

Правда, к Еве я больше не прикасался, хочешь верь — хочешь не верь. Даже не знаю

почему. Впрочем, это ничего не меняло. Наверное, если бы она постаралась, то

могла бы соблазнить меня еще раз, но… думаю, она меня берегла, жалела.

Чувствовала, как я мучаюсь, видела, что мне тяжело принять всю эту грязь — и

жалела. Хотя возможно это мне только кажется. Сам я относился к ней странно. Как

к иконе что ли… или к идолу. Ничего не мог с этим поделать. Стоило кому-нибудь

хотя бы криво посмотреть на нее, как во мне все вспыхивало и я готов был

разорвать этого гада на куски. Но к тем двоим никогда не ревновал, хотя знал об

их отношениях с Евой. Они были членами стаи, братьями по несчастью, так сказать.

Не соперники, нет. Короче, я не могу это описать. К тому же я быстро понял, что

Эльдару все это тоже в тягость. Но он был в нее влюблен и нечего не мог с собой

поделать. По-настоящему кайфовал наверное только Жорик. Они с Евой так прекрасно

ладили, что я не могу понять, зачем ей нужен был кто-то еще. Хотя, может, она

держала его только для секса. Во всяком случае спаривались они где только можно,

и где нельзя. Особенно в лагере. В пионерском лагере, мы туда летом всей

семейкой ездили. Так там они с Жоркой на пару ночи напролет где-то шлялись.

Хорошо еще, что он при нас хоть ее не лапал. Эдакий кодекс чести при пользовании

общей самкой. Но ни смотря ни на что, я не сказал бы, что она отдавала ему

какое-то особенное предпочтение. Это тяжело понять, но это так. У нее была

какая-то необъяснимая связь с каждым из нас. И это не зависело от наших с ней

внешних отношений. Например, когда я спал ночью в лагере, я мог постоянно

ощущать ее присутствие, как будто даже общаться с ней без слов, на уровне

ощущений что ли… Хотя в то же время я прекрасно знал, что в эти самые минуты они

с Жоркой облизывают друг друга где-нибудь в лесу. Это было все так странно… и в

то же время казалось вполне нормальным. Наверное у меня тогда точно с башкой

было не в порядке.

Алексей снова замолчал. Казалось, он полностью погрузился в свои мысли. От былой

озлобленности не осталось и следа. О присутствии Маринки он будто забыл, а та,

не решаясь торопить его, угрюмо рассматривала пепельницу с тлеющей сигаретой.

— Знаешь, — снова заговорил он, — наверное тебе все это кажется диким, да и мне

теперь тоже, но тогда… Когда Еву увозили, я вдруг почувствовал, что теряю что-то

важное. Как будто с ней увозят часть меня. Пусть худшую, но часть меня самого. И

это было так больно… К счастью, мне пришлось потом возиться с Жоркой, у которого

вообще планка упала. Это отвлекло меня, заставило ее забыть. Просто глядя на

Жорку, на то, что творилось с ним, я понял до чего же все абсурдно и

ненормально. — Он посмотрел на жену. — Вот видишь, теперь ты смотришь на меня

волком. А почему? Разве я в чем-то виноват? Ведь я не хотел, чтобы все было так

как было. Просто на свете есть вещи сильнее нас. С ними бесполезно бороться.

— Ты все еще любишь ее? — дрожащим голосом произнесла Марина. — Любишь, я же

вижу. Поэтому боишься с ней встретиться. А я уже не в счет, да?

— Перестань, все давно в прошлом. Глупо упрекать человека в том, что уже не

исправишь. И в том, что он кого-то любит или не любит.

— Но почему, почему эти твои старые интрижки должны отражаться на мне, на моих

нервах!

— Черт, ты ничего так и не поняла, да? Я же объяснял тебе, что мне нужно

поговорить с ними только затем, чтобы объяснить, что для меня все кончено! Чтобы

они отлипли от меня раз и навсегда! Что я еще могу сделать?!

— Тогда не встречайся с ними вообще. Давай уйдем куда-нибудь, они же должны

понять.

— Послушай, я не собираюсь ни от кого бегать.