Извини, ведь я не об этом хотел написать, нет. Мне хотелось написать о нас с

тобой — о тебе и обо мне. О том, что я солгал сегодня зачем-то Герке, говоря,

что видел в тебе лишь причину наших несчастий и ничего более. Я так и не

рассказал ему о той маленькой хрустальной слезинке, которая блестела у тебя на

щеке, когда мы прощались. Я не рассказал ему, что, глядя на эту слезинку,

простил тебе всё. Ты помнишь, мы стояли возле бьющегося в агонии, истекающего

кровью человека, а я смотрел на осколок хрусталя на твоём лице, заранее прощая

тебе свою искалеченную жизнь, ночные кошмары, бессонницу и даже боль, с которой

я вывожу сейчас твоё имя.

Ева…

Я часто вспоминаю, как увидел тебя в первый раз.

За окнами сияло ослепительное сентябрьское солнце, листья только-только начали

окрашиваться в свои яркие цвета, и один из них, сорванный лёгким ветерком,

залетел в класс и упал на мою тетрадь. От неожиданности я дёрнул рукой и посадил

огромную кляксу на последнюю строчку уравнения. Именно в этот момент дверь в

класс открылась и все, как по команде, оторвали головы от тетрадок. Я был

слишком поглощён борьбой с кляксой, которая грозила вот-вот засохнуть, поэтому

поднял глаза, лишь когда услышал голос Викентия Петровича.

Боже мой, Ева, мог ли я подумать, что пройдёт год, и этот самый Викентий

Петрович будет лежать в луже крови, а ты, тряся меня за плечи, истерично

кричать: " Никогда! Никогда никому не говори! Если ты расскажешь правду, то

больше не увидишь меня, слышишь!"

Я не рассказал никому правды, милая. Но не сделал это только потому, что ты

запретила мне.

Это значит, что я ещё увижу тебя?

Но нет, хватит об этом. Ведь я сел за это письмо, чтобы отвлечься, и сам же

вернулся к этой теме…

Так вот, на чём же я остановился…

Да, я услышал голос Викентия Петровича и поднял глаза.

Ты стояла рядом с ним возле исписанной уравнениями доски, такая бледная,

равнодушная и…взрослая. Да, именно взрослая. Странно, что мне пришло тогда на

ум такое определение, ведь в нашем классе были девочки и выше тебя, и более

развитые физически, но они никогда не казались мне взрослыми. А ты…

У тебя были две чёрные, как вороново крыло, косички, завязанные такими же

чёрными блестящими ленточками и глубокие тёмно-зелёные глаза. Никогда больше я

не встречал людей с таким цветом глаз. Я пялился на тебя, как заворожённый,

удивляясь этому восхитительному океану, что плескался за твоими ресницами, и

неожиданно понял, что ты тоже смотришь на меня. Наверное, тебя развеселила моя

ошарашенная физиономия, иначе, чем ещё я мог заслужить твоё внимание, конопатый

маленький очкарик. Но как бы там ни было, океан твоих глаз вдруг качнулся. Что

это было, усмешка?

Я почувствовал, что краснею с головы до пят. В смущении опустив глаза, я с

удвоенной силой принялся за кляксу.

Викентий Петрович сказал, что тебя зовут Женя Самохина, и что ты теперь будешь

учиться в нашем классе.

Скорее всего, уже в тот момент, когда я, красный, как рак, судорожно размазывал

по тетради злополучную кляксу, думая о том, что имя Женя никак не подходит тебе,

океан не могут звать так просто, уже тогда я был в тебя влюблён. У Герки и

Алексея всё было иначе, они постепенно пришли к тебе. Я же завяз в твоих глазах

с первой секунды. И я был самой лёгкой твоей добычей, верно, милая?

Нет, тебя, конечно же, не посадили со мной за одну парту. Моим соседом был

Колька Удовкин, отчаянный хулиган и безнадёжный двоечник, за которого мне

приходилось делать контрольные. Сама понимаешь, упустить такую золотую курицу

как я, он не мог. Поэтому, как бы мне не хотелось этого, шансы мои заполучить

тебя в соседки, равнялись нулю. Единственным утешением было то, что я мог дни

напролёт лицезреть твою спину и молча страдать.

Но судьба улыбнулась мне (или ухмыльнулась?) в начале второй четверти. Ты сильно

отставала по математике, и по тогдашним странным правилам мне предложили взять

над тобой шефство. Это означало, что после уроков мы должны были вместе

выполнять домашние задания и разбираться в разных математических хитростях.