— Так рассуждают только сытые и довольные мещане, которых жизнь ещё не потре-пала за шиворот. А вот дать бы вам эту тележку в руки, вы бы не то запели!

— Ах, ты хамка! — завопила женщина, злобно перекосив красивое лицо. — Сева! Се-вочка! Дай ты этой проходимке в рожу, чтобы знала, как шляться здесь и оскорблять…

— Тронешь, убью! — тихо произнесла Ника, глядя прямо в глаза мужчине, двинув-шемуся на неё.

Севочка остановился, беспомощно оглянулся на женщину в енотовой шубе, но та, брызгая слюной, вновь заверещала:

— Ты что, испугался её?

Мужчина опять двинулся вперёд, но Ника не стала ждать продолжения событий. Тем более, основная масса народа уже прошла на посадку. Ника подхватила пакет с собакой, и, рванув тележку, покатила её вперёд к перрону, не очень вслушиваясь в смысл тех слов, что раздавались за спиной. На душе было гадко, больно, обидно.

В самом деле, зачем нужно превращать огромный красивый город в подобие барахолки. И неужели они, обычные женщины — россиянки, на которых держится порой всё благо-получие семьи, эти труженицы, тянущие и тащащие за собой тележки с огромными по-лосатыми сумками, неужели они заслужили такой доли?

— А я? Заслужила ли я такой участи?

— Наверное заслужила, если именно ты тащишь эту сумку, эту тележку. — издевалось что-то внутри неё…И что-то там, внутри, порождало ответ. Только кому он был нужен?

— Но ведь я не пойду по миру с протянутой рукой, вот и волоку эту сумку. И знаю, что я не одна, нас много таких женщин, обрывающихся тяжестями, ради того, чтобы не упасть на дно этой жизни, а выстоять, выжить. И помимо этого, ещё прокормить своих де-тей, а также нигде не работающих мужей. Так что, мы продолжаем барахтаться, ради проклятых этих денег! Барахтаться назло всему, экономическому кризису, падению руб-ля, поголовной безработицы в стране, и даже назло себе! — так думала Ника, продолжая тащить за собой вдруг ставшую очень тяжелой синюю полосатую сумку.

— И конечно, тысячу раз прав Миша, странный директор лыжной базы. Человек не должен чувствовать себя рабом своих материальных благ, но…но, в то же время, мы слишком горды и непокорны генетически, что-бы смириться с тем, что даёт нам действи-тельность. И, навряд ли, всех нас можно заставить протягивать руку, прося милостыню, хотя-бы в виде пособия по безработице. Пока я молода, пока здорова, я в состоянии по-беспокоиться о себе самой. Так что не стоит моего внимания эта крашеная холёная выд-ра. Кто знает, отчего она так зла на нас, женщин, снующих по вокзалу в одинаково по-хожих куртках, в лёгких вязаных шапочках, в черных обтягивающих лосинах или теп-лых брюках-дутышах, и в стандартных зимних сапогах — "Аляски" китайского произ-водства. Да, мы может, противны сами себе, но мы не унываем, и в нас даже больше доб-роты, чем у этой сытой, разодетой в меха красавицы…

— Стой! — сильная рука мужчины схватилась за тележку и грубо дёрнула её на себя.

Подняв глаза, Ника увидела перед собой плотного парня в зеленой униформе. Па-рень, глянув оценивающе на Нику, подтянул ногой вверх тележку с сумкой, слегка при-подняв её, секунду раздумывал. Наконец, процедил сквозь зубы:

— Иди!

— Бедолага! — подумала Ника, усмехаясь. — Ему бы с пользой для дела кувалдой махать при его молодости и силе, а не стоять тут столбом, проверяя у пассажиров, со-ответствует ли вес сумок тридцати шести килограммам…

В вагон она втащила сумку кое- как. Тридцать пять килограммов, это уже не шутка. Мо-жет и правы те, кто поставил парней в форме на перроне. Хоть как-то, но надо регу-лировать процесс этого "дикого бизнеса". А иначе, русская баба и гору на своих пле-чах сможет унести, если ей тому не воспрепятствовать!

Ника волокла свою сумку по длинному коридору вагона, низко наклонив голову, и лишь изредка поднимая её, и вглядываясь в номера купе. Скорее всего, она почувство-вала, как чьи-то руки подхватили её сумку, и знакомый до боли голос произнес:

— Я помогу!

Ника подняла голову. Перед ней стоял Володя.

— Где твоё место? — быстро проговорил он.

Ника молча развернулась и пошла вперёд. Кажется, вот так чувствовали себя те, кого вели на расстрел. Ника явно это сознавала. Молча, она показала Володе своё место, мол-ча смотрела как он быстрым и сильным движением закидывает тяжелую сумку с ве-щами на третью полку, как укладывает рядом пакет с собакой, тележку. О чем-то её спросил вдруг…

О чём? Она так и не поняла! Наверное, потому, что совсем ничего не слышала, ничего не понимала, и словно онемела от того странного состояния, в котором оказалась благо-даря Володе…

— Выйдем в тамбур! — вдруг донеслись до Ники слова.

— Выйдем! — согласилась она, и пошла вперёд, на ходу надевая куртку, которую ма-шинально взяла с полки.

Она опять чувствовала себя так, как будто шла на казнь. Что Володя хочет сказать ей? Что? Ради чего он написал ей письмо? И ради чего она позвонила ему, всколыхнув то, что с годами улеглось в её душе.

В тамбуре стояли чьи-то сумки, и им пришлось выйти на перрон. Они стояли друг про-тив друга и молчали. Ника смотрела в сторону, на другой состав поезда. Ей было очень стыдно за свой потрепанный неряшливый вид, грязные, затоптанные чьими-то ногами сапоги, за всклокоченные волосы, висящие мокрыми и слипшимися прядями вдоль щёк. Конечно, она понимает, что рядом с таким красивым и элегантным мужчиной она выглядит просто замарашкой, а не женщиной…