— Нет, нет! Ну что вы! — воскликнул Борг. — Ступайте, фройляйн, с этим прекрасным молодым человеком и не беспокойтесь ни о чем. Желаю вам отлично провести вечер!

— Нет, вы не поняли, — в смущении запротестовала Катя. — Мне просто не разрешит командир!

— Командира я беру на себя! — самоуверенно заявил Грег. — Идемте!

Он взял Катю под руку и повел ее в канцелярию.

— Товарищ капитан! — обратился Грег к сидящему в задумчивости над картой Рогову. — Прошу вас отпустить со мной в город сержанта Иванову. Обещаю вернуть ее целой и невредимой.

Рогов нахмурился и явно хотел сказать что-то резкое и нелицеприятное. Но тут он встретился взглядом с глазами Кати и, вздохнув, ответил:

— Сержант Иванова! Вы поступаете в распоряжение капитана Берноффа до 24.00.

Грег подхватил Катю под руку, и они вышли во двор, где вдоль стены нетерпеливо вышагивал заждавшийся Шольц. Увидев Катю, он расплылся в улыбке и приложил руку к фуражке.

— Добрый вечер, фройляйн!

Они направились в город. На мосту Катя внезапно остановилась и воскликнула:

— Смотрите! Как красиво! Правда?

Солнце уходило за горы, окрашивая нежными цветами заката оживающие леса на склонах и золотя рябь на реке, поднятую легким вечерним ветерком. Стройный силуэт церкви в лучах заходящего солнца приобрел особую четкость уносящихся вверх, к темно-синему небу, совершенных форм. Противовесом на другом конце площади возвышалось массивное здание ратуши. Немного портила вид странная набережная, уродливой бетонной опухолью выступавшая из берега. Она начиналась метрах в пятидесяти от моста, выходя из берега и врезаясь в плавное течение реки куском овала и также уходя в берег на окраине города. По краю набережной возвышались бетонные столбы с колючей проволокой.

— А что это за странное сооружение? — спросила Катя у Шольца, указывая на обтянутый колючей проволокой бетонный выступ.

— Местные жители называют это Schwalbeufer, — пояснил Шольц.

— Набережная ласточки? — удивилась Катя. — Какое лирическое название у такого некрасивого сооружения!

— Ласточки тут не причем, — рассмеялся Шольц. — Это странное сооружение построили саперы по указанию начальника местного гестапо. А его фамилия — Швальбе.

— Надо же! — покачала головой Катя. — Увековечил себя… таким вот образом.

— А зачем он это построил? — спросил Грег.

— Не знаю, — пожал плечами Шольц. — Это секретно. Это знают только Швальбе и его начальство в Берлине.

В трактире было малолюдно. Гостей встретила сияющая Анна. Одарив Грега благодарным взглядом, она усадила гостей в уютном уголке, где два столика были накрыты праздничными скатертями.

Анна что-то сказала на ухо Кате: та засмущалась, отрицательно помотала головой, но Анна мягко продолжала настаивать. Затем она обратилась к Грегу:

— Я похищаю вашу даму. Пусть мужчины пока выпьют пива, а у нас есть свои женские дела.

— Куда это они? — с беспокойством спросил Грег, глядя вслед поднимающимся по лестнице женщинам.

— Анна знает, что делает, — успокоил его Шольц. — Она удивительная, очень умная и добрая женщина. Если бы вы знали, как я благодарен Господу за то, что он ниспослал нам встречу!

Шольц замолчал и с рассеянной улыбкой принялся поглаживать скатерть: он явно ушел мыслями далеко отсюда.

— Потучек, выпейте с нами пива! — пригласил Грег.

Потучек принес три кружки пива, уселся рядом с Грегом и сказал:

— Если бы еще на прошлой неделе мне сказали, что я буду пить пиво в компании с американским и немецким офицерами, я бы не поверил. А теперь… Война закончилась! И пусть она больше никогда не повторится.

— А что вы будете делать после войны, Шольц? — спросил Грег.

— То же, что делал и до войны, — ответил Шольц. — Учить детей. Я учил детей любить Отечество, но сейчас думаю, что не научил их главному — просто любить. Любить этот мир и всех людей, которые живут в этом мире.

— Это что же? Значит, и Гитлера тоже любить? — сурово осведомился Потучек.

— Фюрер тоже когда-то был маленький мальчик и тоже ходил в школу. И если бы его научили любить людей, ничего этого не было бы, — с жаром произнес Шольц. — Когда каждый осознает, что в любом человеке живет искра Божья и загасить ее, — значит надругаться над творением Божьим, — тогда наступит вечный мир и всеобщая любовь. Наступит всеобщее Счастье, ибо Счастье и есть Мир и Любовь.

— С такими взглядами в священники надо было идти, а не в СС, — съехидничал Потучек.