Агент тем временем взобрался на лошадь и продолжил:

— Между прочим, одновременно с нашей группой, в этих местах и дромы работали, только сейчас вспомнил, но кажется, они в разговоре с нашим старшим, поминали имя Буривоя из рода Арслана.

— Погоди-ка, — я взобрался на Кызыл-Куша, — ведь это…

— Да-да, отец вашего Курбата, начальник контрразведки каганата.

Больше, на эту тему мы с Джоко не разговаривали, но на всякий случай, в память я себе, все что он сказал, отложил. Кто знает, что и где пригодится.

До границы Эльмайнора мы добрались без приключений, спокойно. И только при самом ее пересечении, за малым, не схватились с пограничниками. Погранцы, почему-то решили, что мы враги. Ну, ладно, допустим, оказались бы мы рахдонскими наемниками, смысл нам перебираться через границу днем, не таясь, да еще и через таможенный пункт. Видно, командир их очень отличиться хотел, и не миновать бы бойни, если бы мы их первыми не почувствовали.

Так вышло, что наша тройка, миновав брошенную небольшую деревянную будку на дороге и шлагбаум, перекрывающий дорогу, вырвалась чуть вперед. Неожиданно, Курбат резко поднял вверх сжатую в кулак правую руку, сигнал означает, стоп. Мы остановились, как раз при выезде из леска в поле, а вслед за нами, и весь остальной отряд.

— Засада. Кто-то впереди, прячется в траве, — сказал Курбат.

— На лошадях, с оружием, — дополнил Звенислав, вслушавшись в себя.

— Далеко? — Кривого Руга интересовала конкретика.

— А вон, метров двести, — Курбат указал на высокий травостой.

Кривой Руг подался чуть вперед и, сложив ладони рупором, прокричал:

— Эге-ге-й! Рейдерские отряды Кривого Руга, Пламена и Бергуса, приветствуют славных стражей Эльмайнорского пограничья. Мы находимся на службе герцога Конрада Четвертого Штангордского.

Погранцы оказались испытанными вояками. Два десятка всадников возникли из травы мгновенно, все вместе, единым строем. Хитрецы, положили коней в линию, зажали им ноздри, чтоб те случайно голос не подали, настропалили арбалеты, и нас ждали. Их план был прост, поднимаются, дают залп, и отходят. Вот было бы дело, не почувствуй их Курбат и Звенислав.

Эльмайнорцы неспешно подъехали, арбалеты не опуская, и готовые сразу же стрелять. Их старший, седоусый и серьезный сержант проверил наши документы, писарь пограничников, находившийся здесь же в строю, выписал бумагу на проезд через владения герцогства, скрепил ее печатью, мы заплатили налог в один империал, и снова двинулись в путь.

Через десять дней наш отряд приблизился к Штангорду и наступил самый главный момент всего нашего предприятия, разумеется, я говорю про дележку добычи. Мы остановились на той самой поляне, где Курбат убил своим коронным ударом разбойника Бобу и, пока все члены отряда занимались своим делом, главари, то есть Кривой Руг, Бергус, и конечно же я, сошлись вместе.

Начал Кривой Руг, как все еще старший в отряде:

— Итак, утром входим в столицу, пришло время хабар на всех по справедливости и уговору раскинуть.

— Да-да, — суетился Бергус, — пора, давно уже пора.

— У нас сейчас одна тысяча девятьсот килограмм золота. Четверть дромам и их парням, плюс надбавку накидываем, — он кивнул мне. — Пятьсот слитков твои, Пламен.

Бергус недовольно поморщился, морда разбойная, но промолчал, а Кривой, продолжил:

— Тебе была обещана десятая часть, Бергус. Бери сто девяносто слитков и иди с богом.

— Нет! — громко и привлекая внимание всех кто был на поляне, взвизгнул разбойный вожак. — Не честно так, не по справедливости! Мы с братвой свой подсчет провели, и наша доля, четыреста слитков. Отдай, пахан, а то всякое бывает…

— Ну, как знаешь, Бергус, — Кривой Руг кивнул мне, вроде как повернулся боком, и резко выхватив свой кинжал, ударил Бергуса прямо в сердце.

Нормально, мы так и думали, что разбойники будут недовольны своей долей, золото глаза застит, и жадность не одного человека сгубила. Вот и Бергус, уже мертвый, не понимал этого, так же как и его разбойники, которых сейчас наемники Руга по всей поляне режут. Если бы он промолчал, то стал бы просто неприлично богат, по его меркам, конечно. Однако, он так и не понял, что это не его поход был, а наш, за что и поплатился самым ценным, что у него было, жизнью.

Кривой Руг обтер кинжал, вложил его в ножны и, как ни в чем не бывало, сказал:

— Теперь можно быть спокойным, и знать точно, что никто по кабакам языком трусить не будет. Пятьсот пятьдесят слитков твои.

— Хорошо, — согласился я.

— Скажи, Пламен, — Кривой пристально посмотрел мне в глаза, и я его взгляд выдержал. — Ты сам-то, не боялся, что и твоих парней, как этих, — кивок в сторону поляны, на которой добивали растерявшихся разбойников Бергуса, — к ногтю прижму.