Поднялись щиты в полках штангордцев, опустились копья, и два войска сшиблись с криком, с воем, с неистовым предсмертным воплем. Горцы накалывались своими телами на копья, проламывали ровный и четкий строй баталий, падали, умирали, но шли вперед. Никто и никого не слушал и не слышал, кто-то кричал, кто-то выл и вопил, но каждый делал свое дело. Здесь не было места и не было времени для жалости, один человек убивал другого, рубил и сек его как зверя дикого. Неистовство в сердцах, стало неистовством в поступках. Передние ряды схватились так, что не оттянуть и не растащить, а задние жали на них и пытались дорваться до врага.

Неимоверный грохот и шум стояли над полем, звон оружия и крики, глушили всех вокруг. Гарля со своими боевыми воплями и герцогская пехота с командами сержантов и офицеров. Столпотворение, вот как это выглядело со стороны, но и в нем был порядок. Только стал прогибаться под ударами хайдаров левый фланг, как из резерва подошел пехотный полк и заткнул возможный прорыв. Еще только, перескочив невысокие трехметровые стены Стальгорда, горцы, было, ворвались в город, как сразу же в него вошли пять банд балтских наемников и сбросили гарля со стен. Битва сжирала людей с обеих сторон, но можно было сказать одно, если ничего не изменится, то победа останется за штангордцами, которые медленно, но верно, перемалывали рахдонскую наемную пехоту.

Видя такое дело, Ханукка-ибн-Шапрут, вновь бросил в атаку всю свою легкую конницу. Борасы, дромы, карпетаги, чимкенты и представители еще доброго десятка степных племен, обходя основную битву по правому флангу, пошли в обход Стальгорда. Все бы ничего, да только их уже здесь ждали и, вновь, они напоролись на пехотный строй, встретивший их арбалетными болтами, стрелами и дротиками стрелометов. Вновь завязалась перестрелка, а когда рахдонские наймиты дрогнули, совсем немного, самую малость отошли, пытаясь перегруппироваться, тогда в третий раз зазвучал чистый глас сигнальной трубы.

Взрогнула земля, расступились по команде резервные пехотные полки, и на поле вылетела рыцарская конница. Следом за ней рванулись в проходы эльмайнорские конные арбалетчики и все три легкоконных штангордских полка. Против сорока тысяч степняков, на прямой бой вышло одиннадцать тысяч всадников оборонительной армии. Завертелась суматоха лихого конного боя, засвистели и засверкали сабли, ударили друг дружку, грудь в грудь, боевые кони. И если смотреть по численности, то преимущество было за рахдонскими наемниками, но сейчас все решал воинский дух и вера в свою победу. Дернулись степные лихие всадники, закружились, и кто-то еще пытался рубиться, но это уже или от отчаяния, или от глупости. Сначала своих коней повернули одиночки, за ними десятки, а после этого, целые сотни стали отходить к шатру шада Ханукки-ибн-Шапрута, выбрав именно его, как ориентир для отступления.

Гвардейский рыцарский полк герцога проломил своей стальной массой всю конную орду насквозь, вышел в тыл степной конницы, развернулся и, вновь, набрав скорость и разбег, снова врубился в нее. Следом за ними шли эльмайнорцы и легкие кавалеристы, просачивающиеся сквозь проломы в строю противника. Прошло только полчаса сражения между конницей и от всей конной массы рахдонских наемников в сорок с лишним тысяч, осталось не больше пяти, ошалевших и не знающих что делать, растерявшихся людей на лошадях. Еще пара тысяч степняков кучковалась рядом с шатром Ханукки-ибн-Шапрута, в надежде, что оставшиеся последним резервом полководца пять тысяч тяжеловооруженных бордзу, смогут переломить ход всего боя. Остальные конники, или пали в бою, или рассеялись как дым, торопясь оказаться от этого места как можно дальше, и направляя своих коней в сторону степи.

Рахдонский полководец видел все, что происходило на поле боя, и считал, что шанс, пусть не на победу, но на то, чтобы свести все в ничью, у него есть. Ханукка-ибн-Шапрут понимал, что штангордцы израсходовали все свои резервы, а у него свежие и нетронутые пять тысяч гвардейцев в запасе, и если он пустит их в бой, при поддержке оставшихся степняков, то остановит намечающийся разгром, сможет вывести из боя горцев и дождаться новых подкреплений от кагана.

Шад вскочил с аккуратного резного креслица, в котором сидел, откинул в сторону дорогую фарфоровую чашку, какие делаются на далеком юге, пнул в лицо личного слугу-дрома, из тех что воспитывались с малолетства в его доме, и выкрикнул:

— Темник Астуг-тер-Баратуги!

— Да, о могучая длань кагана, — откликнулся стоящий позади него командир пяти тысяч бордзу.

Рахдон указал в сторону, где штангордская конница добивала степняков, и сказал:

— Темник, атакуйте противника всеми силами, загоните вражескую конницу за пехотные ряды и прикройте отход нашей пехоты.

— Слушаюсь, о карающий меч великого кагана, — Астур-тер-Баратуги чуть склонился.

Темник, уже было, направился к своим воинам, когда из шатра появился старший раввин над всеми адептами бога Ягве при армии вторжения, Манассия-бен-Сабриель.

— Стойте, темник, — сказал старший раввин, Астуру-тер-Баратуги.

Тот исполнил приказ и остановился, а шад, недовольно поморщился:

— Что еще, уважаемый Манассия?

— Мы уходим в Арис, а гвардейцы сопроводят нас, — оглаживая крашенную хной бороду, бросил Манассия полководцу.

— Как же так, — растерялся Ханукка-ибн-Шапруд. — Идет битва, мне нужны воины.

— Ты проиграл, шад, и не оправдал доверия сиятельного кагана. Сопротивление бесполезно, а мы — адепты нашего бога, не можем подвергать опасности свои драгоценные жизни.