— Эй, ты кто?!

Непонятно откуда раздавшийся вопрос застал Херберта врасплох. Сибер закрутил головой, не зная, кому отвечать. Так никого не углядев, сказал в пустоту:

— Я Херберт. Я друг.

— Ты сибер? — крикнули из леса.

— Я сибер, — согласился он.

— Из города?

— Да.

— И эти двое тоже?

— Они тоже.

Херберт, кажется, определил, откуда шел голос. Он повернулся лицом к большому дереву, отдаленно похожему на рождественскую пирамиду, устанавливаемую на площадях, присел, попробовал заглянуть под нее.

— Не надо! — предупредил голос. — Стой, где стоял!

Херберт кивнул, но с колен не поднялся.

— Ты Айван? — спросил он с надеждой.

— Нет. Я Вик. Но я могу отвести тебя к Айвану.

— Айван не даст пропасть?

— Это точно.

— Моим друзьям нужна помощь.

— Они живы?

— Они живы.

— Непохоже.

— Я слышу их сердца. И чувствую их тепло. Он и живы.

— Тогда нам, наверное, нужно поторопиться.

— Я не могу торопиться. Здесь очень трудно идти.

— Я помогу, — сказал Вик. — А ты не станешь в меня стрелять?

— Ты человек? — спросил Херберт.

— Да.

— Сибер-друг никогда не стреляет в людей, — гордо ответил Херберт и, наклонившись, все же заглянул под дерево.

Бежи действительно оказались живы. Вик осмотрел их первым делом, убедился, что они дышат — хоть и слабо, но ровно, будто спящие. И только потом протянул руку Херберту.

— Здравствуй. Я Вик.

Сибер неуверенно взял его ладонь четырьмя пальцами, мягко пожал.

— Херберт. Друг.

Они внимательно и открыто разглядывали друг друга. Вику было страсть как любопытно: пожалуй, дай ему сейчас волю, он позабыл бы правила приличий и закон гостеприимства — ногтями поскреб бы искусственную кожу, поцарапал бы ножом гладкий пластик, заглянул бы в рот синтетического организма, надавил бы ему на глаз.

Чудо, настоящее чудо! Одно из множества, коими славится город.

— Нужно идти, — проговорил Херберт. Полупрозрачные губы его шевелились почти как настоящие. — Проводи нас к Айвану.

— Ну да, конечно, — спохватился Вик. — Это проще простого!

Он ошибся. Тащить двух беспомощных людей через лес было очень непросто. Сибер, конечно, здорово помогал, но двигаться быстро у него не получалось, как он ни старался. А ведь это была только опушка! Дальше лес становился чаще, и бурелома там было куда больше.

— Вот что, — сказал Вик, остановившись возле поваленной давним ураганом сосны. — Ты оставайся здесь, а я быстренько домчусь до своих. Расскажу им, что к чему, а уж они решат, как лучше поступить: то ли лошадьми вас вытянуть, то ли на руках вынести.

— Ты пойдешь к Айвану? — спросил Херберт.

— И к нему тоже.

— Передай ему, что здесь Ларс. Мне кажется, они друзья.

— Ларс? — удивился Вик. — Который из них? Этот, без ноги?

— Да.

— Что-то не похож, — с сомнением проговорил Вик, всматриваясь в грязное и опухшее лицо проводника. — Ну ладно, я передам. А второго как зовут?

— Яр.

— Ларс и Яр, — повторил Вик. — Я запомню.

Он легко перепрыгнул через поваленный ствол, обернулся:

— Если хочешь, можешь потихоньку идти за мной следом. Только с пути гляди, не сбейся. А часа через три я вернусь с подмогой. Ты умеешь время считать?

— Конечно, — кивнул Херберт.

— Ну, значит, жди, — сказал Вик и, плечом раздвинув куст орешника, бросился бежать.

Очнулся Яр с твердой уверенностью, что все невзгоды привиделись ему в кошмарном сне. Он отчетливо помнил невероятные приключения, случившиеся с ним, но это его не смущало: так часто бывает сразу после пробуждения, а стоит немного подождать — и кошмар выветривается, тает, и уже не только подробностей не вспомнить, но и суть пережитого во сне забываешь.

Не открывая глаз, он нежился в тепле. Он чувствовал, что лежит на кровати, укутанный одеялом. Он слышал негромкое бормотание какого-то электронного прибора, скорей всего медийника. Почему-то он полагал, что это не его дом — запахи, что ли, были здесь чужие, незнакомые, — но даже это его ничуть не беспокоило. Он мог проснуться в номере гостиницы. Он мог находиться в больничной палате после перенесенной операции. И тогда ясно, почему так ноет и чешется тело.

Чешется, будто на равнине Внешнего Кольца. Кошмар никак не забывался, напротив, вспоминалось больше и больше деталей. Смутное подозрение, что не все так хорошо, как представляется, взволновало Яра. Он разлепил тяжелые веки, увидел белый потолок и вновь успокоился.