— Нет. Все в порядке, еще раз благодарю вас.

Она в растерянности застыла, и я оставил ее, а заодно и мой едва тронутый ужин и вышел из гостиницы, чтобы покурить. Было восемь часов вечера, и проспект начал заполняться гуляющими местными жителями и туристами, которые воспользовались тем, что жара спала.

Ложиться спать было слишком рано, да и нервы у меня были слишком напряжены, чтобы сразу уснуть. Поколебавшись немного, я направился по проспекту в сторону археологического музея.

Фано жила неподалеку от музея Спарты, главным хранителем которого являлась, и, если не изменила своим привычкам, должна была еще находиться на работе.

Я прошел мимо огромного памятника Леониду, [72] у подножия которого группа молодых людей с веселыми шуточками наслаждалась мороженым, и постучал в застекленную дверь археологического музея. Сторож подошел к двери и замахал мне рукой.

— Музей закрыт, мистер, — сказал он по-английски через стекло.

— Я приехал, чтобы встретиться с профессором Варналис, — ответил ему я по-гречески. — Меня зовут Морган Лафет. Профессор еще у себя в кабинете?

Он удивленно посмотрел на меня и попросил подождать, а сам отошел к конторке администратора. Я увидел, как он снял телефонную трубку, потом кивнул и, вернувшись, с улыбкой открыл одну створку двери:

— Входите, профессор, добро пожаловать. Я здесь новичок, извините меня.

— Ничего страшного. Спасибо, я знаю дорогу.

Я поднялся по узкой лестнице на второй этаж и, приготовившись к решительному удару, направился к кабинету, где располагались хранители. Дверь была приоткрыта, я толкнул ее и просунул в щель голову. За компьютером сидела очаровательная молодая женщина, ее длинные волосы были собраны в аккуратный пучок, из которого выбивались несколько непослушных прядей.

— Я могу войти?

Она подняла голову и сняла очки.

— Морган!

— Фано? — с трудом выговорил я.

Она искренне рассмеялась, встала и, подойдя к мне, тепло обняла.

— Ты совсем не изменился? — сказала она, отступая, чтобы как следует меня рассмотреть. — Все такой же красавец.

Я смотрел на нее, не веря своим глазам. Перемена была потрясающая. Как замкнутая, угрюмая и раздражительная брюнетка, какой я ее помнил, могла превратиться в золотоволосую красавицу с сияющей улыбкой?

— Я с трудом узнаю тебя, Фано…

Она небрежно махнула рукой и, взяв меня за руку, подвела к одному из кресел.

— Много воды утекло с тех пор как ты уехал, — ответила она, направляясь к кофеварке, чтобы приготовить для меня кофе. — Я знаю об Этти, — добавила она с грустью. — Сожалею… Амиклы… Сейчас мне кажется, что это было в другой жизни.

Я чуть было не сказал ей, что брат жив, но сдержался. Не стоит опережать события.

— Что вернуло тебе радость жизни? Ты просто неузнаваема.

Она повела плечами.

— Я уже не могла больше жить так, глотать антидепрессанты, отравлять жизнь окружающим. И в одно прекрасное утро взяла себя в руки и прошла курс лечения в одной клинике, вот и все. И еще я снова вышла замуж, — добавила она, подмигнув мне.

— Мои поздравления.

— Спасибо. А чему я обязана счастьем снова видеть тебя, Морган? Очередное расследование? Ты ведь приехал не как турист, я полагаю?

— Нет. — Я поставил чашку с кофе на ее письменный стол и закурил. — Ты помнишь профессора Лешоссера?

— Конечно! Он приезжал встретиться со мной, это было… В апреле? Нет, в мае. Точно, в начале мая. Бедняга был убежден, что останки Ахилла перевезли сюда. Как он поживает?

— Он умер, Фано.

Она побледнела.

— Когда?

— В прошлом месяце. Случайно упал с балкона у себя дома, — солгал я.

— Боже…

— Вот в связи с его расследованиями я и хотел встретиться с тобой. Я привез кое-какие документы.

Фано с досадой покачала головой:

— Я могу только повторить тебе то, что уже сказала ему. Мы не нашли ни одной гробницы, вскрытой по крайней мере в последние пятьдесят лет.

— Ни в галерее, ни в храме, где могло бы быть захоронение?