Но не видал ни моих ты в лицо, ни твоих не видал я.

И в дальнейшем Эней действительно считает эту похвальбу высоким

происхождением, неуместной болтовней: «Будет, однако, болтать нам с тобою, как малым

ребятам» (244). И далее (248 сл.):

Гибок у смертных язык, и много речей всевозможных

На языке их; слова же широко пасутся повсюду.

Так как здесь имеется в виду происхождение Энея от Афродиты и Ахилла от

Фетиды, то приведенные слова Энея, конечно, не очень благочестивы. Ахилл прямо

говорит Аполлону (XXII, 15): «Ты одурачил, Заступник, меня, меж богами вреднейший».

Гораздо более скромный Менелай, раздраженный своим неудачным поединком с

Парисом, тоже кричит, гневно взирая на небо (III, 365): «Нет никого средь бессмертных

зловредней тебя, о Кронион!» И даже безвестный Асий в минуту раздражения тоже кричит

(XII, 164): «Зевс, наш родитель, и ты оказался обманщиком полным!» Таким образом,

плакать-то люди плачут и от богов страдают, но на богов восстают и словом и делом.

Если совместить космический хохот, людские слезы, самодеятельность людей, их

восстания на богов, только тогда и можно [322] понять, что такое художественная

действительность у Гомера и, в частности, что такое юмор богов.

11. Из литературы о гомеровских богах и в частности, о гомеровском смехе

богов. Теперь уже прошло время, когда к гомеровскому изображению богов подходили

моралистически, или аллегорически.20) Теперь уже нельзя понимать Гомера по Гаману, который, вводя в XVIII в. в поэзию (вопреки Дидро) момент бурлеска и чудесности,

рисовал Гомера на манер старых английских эстетических представлений о человеческом

детстве. Теперь также нельзя вместе с Лейбницем допускать веселые черты в Гомере, имея

в виду, что Гомер в этих случаях писал для плебеев. А. Поп признавал за гомеровскими

рассказами о богах если не прямо религиозное, то во всяком случае эстетическое значение

и толковал Гомера аллегорически. Нагельсбах21) отказался от этого аллегоризма, но для

него смешные истории богов у Гомера есть только «остаток первоначальных восточно-

пеласгических символов». Некоторым переломом в отношении к гомеровским богам

являются работы А. Ремера,22) В. Нестле23) и Э. Дрерупа,24) причем ценные эстетические

наблюдения этого последнего автора все еще тонут в неизмеримом море т. н. гомеровского

вопроса. Дреруп выставил в существе своем неверный, но для исторического прогресса

науки очень важный тезис о том, что «божественный аппарат гомеровского эпоса в первую

голову служит целям не религиозным, но поэтически-техническим». Тезис этот неверен

потому, что для Гомера самое различение религиозного и эстетического невозможно. Но

он чрезвычайно важен потому, что впервые начинает придавать серьезное значение всем

этим «несерьезным» сценам у Гомера и отказывается от всяких побочных интерпретаций.

Многое разъяснили в этих сценах также работы Финслера,25) Рейбштейна,26) Бете27) и др.

[323]

С появлением более серьезного эстетического подхода к Гомеру (вместо прежнего

историко-филологического, археологического и аллегорического) стали выясняться и те

эстетические категории, которыми Гомер бессознательно пользовался. Еще в середине

XIX в. у нас в Москве была предпринята попытка исследования иронии у Гомера,28)

которая, впрочем, не дала серьезных результатов. По крайней мере, изучая эту работу в

настоящее время, мы не находим здесь ни ясного определения иронии, ни достаточного

толкования отдельных текстов. Просматривая все эти тексты, можно убедиться, что они

имеют много разнообразных смыслов и оттенков и что вся работа носит характер только

подготовки материалов. Зато тексты иронического характера, включая до отдельных

намеков, перечислены по отдельным песням «Илиады» и, по-видимому, исчерпывающе,

так что на основе этого старого собрания материалов сейчас можно было бы написать

весьма серьезную работу по этому интереснейшему вопросу.