— Рада наконец-то с вами познакомиться, Капак, — произнесла она нежным, чарующим голосом, кокетливо хлопая ресницами. Даже сейчас — старая карга, стоящая одной ногой в могиле — она оставалась привлекательной женщиной, и я сам бы охотно с ней… — но к Леоноре Шанкар никто не решался приблизиться, ведь, каков бы ни был ее истинный статус, она однозначно считалась «женщиной Кардинала», и только сумасшедший посмел бы затеять с ней роман.

— Я вас здесь часто вижу, — продолжала она. — Вам нравится мой ресторан?

— Очень нравится, — ответил я.

— Приятно слышать. — Она с нежностью огляделась по сторонам. — У меня такое ощущение, что мы старые друзья — этот зал и я. Много лет прожили вместе, состарились и набрались мудрости в объятиях друг друга. Дорри несколько раз предлагал устроить мне переезд. Вечно меня уговаривает исследовать новые пути и искать новые сферы. — Она покачала головой. — По-моему, он так и не понял, что я связана с этим зданием неразрывными узами. Для Дорри это всегда был просто ресторан. Ресторан, только и всего.

— ДОРРИ? — Я никак не мог понять, о ком она говорит.

— Дорри. Кардинал. Я всегда так его звала. Это от его фамилии, улавливаете? Дорак.

— A-а. Ну конечно же. — Я совсем забыл, что у него есть и настоящее имя, что он не всегда был Кардиналом. Дорак. Дорак, Дорак, а зовут-то его как? Его имени я никак не мог вспомнить, если вообще когда-то знал, но фамилию несколько раз слышал.

Тут заговорил незнакомец в бурнусе:

— Леонора, или ты не собираешься представить меня этому прекрасному юноше?

— Ой, где же моя воспитанность? Капак Райми, это мой дорогой друг И Цзы Ляпотэр. Надеюсь, Капак, что ваша дружба с ним будет хотя бы вполовину такой крепкой и долгой, как моя.

— Очень приятно со мной познакомиться, — ухмыльнулся И Цзы и подался вперед, протягивая мне руку. — Время приспело, друг Капак, — шепнул он мне на ухо. — Приветствую тебя с горячим сердцем и лучшими пожеланиями. — И отстранился; убрал руку. — Выпьем? — громогласно поинтересовался он.

— Пива, пожалуйста. — Я вопросительно уставился на него, размышляя о том, что он мне прошептал. Он в принципе ничуть не изменился с того дня, когда я впервые его увидел: на нем живого места не было от временных татуировок, туши, помады и краски. Видимо, его любимыми цветами были красный, черный и зеленый — он втер их в каждую морщинку, подчеркнул ими любую округлость. Глаза подведены лиловым, губы ядовито-розовые, вдоль носа намалеваны две оранжевые стрелы. Уши унизаны пластмассовыми кольцами — клипсами для тех, кто хочет быть модным, но дырявить тело по-настоящему боится. Сегодня он щеголял в тюрбане, который громоздился на его голове, как прическа «вшивый домик»; из района затылка торчала наподобие японских шпилек пара вязальных спиц. Одежды вились вокруг него косяком голодных угрей: многослойные, лоскутные, скрепленные разноцветными булавками. Ногти на ногах у него были подстрижены неровно — буквально взывали о педикюре; я не удивился, узнав бы, что он обкусывает их зубами.

— Я — это просто нечто, правда, друг Капак? — спросил он.

— Да, с мамой я бы вас побоялся познакомить, — согласился я.

— И Цзы любит строить из себя чудака, — проговорила Леонора. — Но не обманывайтесь: по рациональности его мозг знает себе мало равных. В сущности, он — всего лишь серая уточка в маске павлина.

— Умоляю, — протянул И Цзы с болью в голосе, — разве обязательно выбалтывать все мои секреты за один присест? Дай мальчику немного подивиться на мои странности. Правда — вечная жертва извращений, не так ли, друг Капак?

Я не ответил; да он и не ждал ответа. Несколько минут мы молча пили: я — пиво, Леонора — ароматный индийский чай, И Цзы — желтый коктейль из гигантского бокала.

— У вас странное имя, — заметил я. — Французское?

Он молчал, поигрывая бокалом. И наконец спросил:

— Как вам нравится жизнь рядом с Кардиналом?

— Нравится, — ответил я. — Я здесь себя чувствую как дома. Но учтите: я не сказал бы «рядом» с Кардиналом — я его с первой нашей встречи больше не видел.

— Да? — Он глубокомысленно вытаращил глаза. — Хороший, хороший знак. Кардинал ненавидит проводить время с людьми: они ему на нервы действуют, так ведь, Леонора? — Она кивнула. — Своих рабов он вызывает наверх, только когда считает, что они что-то не так сделали, когда их нужно проучить. Чем меньше он с тобой бывает, тем больше тебя одобряет.

— Сомневаюсь, — улыбнулся я, ускользая от его комплимента. — Я простой страховой агент. Не думаю, чтобы у него было время для представителей моей профессии. Сомневаюсь, что с той ночи он вообще про меня вспоминал.