–  Этого еще не хватало!
– Иван с чувством сплюнул на мостовую.
– Не понимаю только, с чего бы нами интересоваться гугенотам?

–  Именно нами интересовались?
– уточнил Митрий.

–  Сказали - русскими.
– Прохор скрипнул зубами.
– Видать, Рене не выдержал, выдал.

–  Так ты думаешь, его схватили?

–  А иначе как объяснить?

–  Да-а… дела…

–  Бежать надо, ребята! Бежать! И так уже здесь засиделись.

Оба - и Иван, и Митрий - склонялись к тому, чтобы согласиться с Прохором. Бежать… Похоже, это оставалось теперь единственным выходом - ведь кольцо сжималось: фальшивый художник Дюпре интересовался Прохором, а двое - сразу двое незнакомцев - всеми тремя русскими. Значит, догадались… Значит, Рене… Или… Камилла? Нет, откуда она могла знать о Прохоре и Митьке? Ничего такого Иван ей не рассказывал.

Бежать! И - немедленно. Не хватало еще оказаться втянутыми в чужие дела - больно оно надо! Возвратиться на родину, коли уж на то пошло… Но - как? Не зная страны… Ведь Париж это еще не вся Франция. Жан-Поль! Вот кто должен помочь! В конце концов, и он приложил руку к этим событиям.

–  Вернуться на свою родину?
– почесав белесую шевелюру, переспросил нормандец.
– Это не так просто устроить… понадобятся средства… Но - можно. А что случилось?

Друзья рассказали о встречах с Дюпре и о расспросах на кафедрах, чем вызвали озабоченность нормандца.

–  Узнать о вас могли только через Рене! Значит, он схвачен. Черт… Ладно.
– Жан-Поль улыбнулся.
– Придумаем что-нибудь, главное, что вы все же не гугеноты. Однако меня очень тревожат эти расспросы на кафедрах. А ну, поподробнее - что за люди туда приходили?

–  Прохор говорит - двое, - пояснил Митрий.
– Оба с седыми бородками, только один гугенот, а другой вроде как из аристократов.

–  С чего вы взяли, что один из них - гугенот?

–  Одет как гугенот… А второй - как испанский гранд.

–  Ах, одет… Одинаковый возраст, бородка… Гугеноты обычно одеваются в черное… как и испанские гранды. Это не один и тот же человек, часом, а?

–  Не знаем, - честно признался Митька.
– Сами-то мы их не видели, только со слов.

Иван в это время стоял у окна, с интересом рассматривая прохожих. Был тот самый восхитительный предвечерний час, «апре миди», когда еще не навалились сумерки, но полуденный зной уже спал и ласковое майское солнце спокойно улыбалось посреди мягкой лазури небес. Приятно было пройтись в такой час по узеньким парижским улицам, посидеть в многочисленных кабачках, выпив с друзьями пару-тройку бокалов вина, прогуляться по набережной, подставив лицо свежему ветерку, покормить птиц у Нотр-Дама. Сверху было хорошо видно, как Цветочная улица постепенно заполнялась народом - студентами, булочниками, зеленщиками, возвращающимися домой рыбаками. Кое-кто из кабатчиков уже выставил на небольшой площади столы и скамейки, тут же занятые гуляющими. Кто-то пел, кто-то кричал, размахивая шляпой, двое мальчишек, привлекая зевак, от души мутузили друг друга прямо посреди улицы.

–  А ну, наддай ему, парень!

–  Справа, справа заходи!

–  Ставлю два су на того, что слева!

–  Два су? Против моих трех, идет?

Иван и сам с интересом следил за драчунами, покуда вдруг не увидал рядом… человека в сером плаще! Тот самый? Или - нет? Показалось? Во всяком случае, стоило это проверить.

–  Я сейчас, - бросил Иван друзьям и, схватив шляпу, бегом бросился к лестнице.

Когда он спустился на улицу, драчуны уже разошлись, к вящему огорчению столпившихся зрителей. «Серого» тоже нигде видно не было, может быть, и впрямь показалось.

Иван прошелся по улице, доброжелательно улыбаясь прохожим. Улочки кругом были старинные, узенькие, едва разойтись, в середине - глубокие, канавкой, по краям - выше. Когда-то ходить по высоким и сухим краям улиц считалось привилегией знатных и уважаемых людей, впрочем, и сейчас это правило исполнялось. Иван почтительно посторонился, сошел на середину, пропуская медленно бредущего старичка с палкой. Потом снова поднялся на край… И был нагло сбит каким-то нахалом.

–  Позвольте, сударь!
– Иван немедленно схватился за шпагу - иначе его просто сочли бы трусом.

Обидчик - высокий худощавый мужчина лет сорока пяти с узенькой седоватой бородкой - лишь ухмыльнулся в ответ.

–  Ваш возраст, месье, вовсе не дает вам право вести себя вызывающе!
– вполне вежливо заметил Иван.
– Вы бы вполне могли попросить меня уступить дорогу, я б уступил… из уважения к вашим сединам.

–  Не тебе, воробышек, щебетать о моем возрасте, - желчно отозвался незнакомец, явно напрашивающийся на скандал. Рука его, затянутая в тонкую коричневую перчатку, покоилась на эфесе внушительной шпаги; затянутая в черный бархат фигура, несмотря на возраст, дышала ловкостью и силой. Вообще, седобородый был явно не из простых - накрахмаленные брыжи, черный, усыпанный мелким жемчугом камзол, узкие вязаные штаны с панталонами-буфами, на ногах - изящные туфли. Гранд! Одет как испанский гранд! Или - если убрать жемчуг - как гугенот! Однако…

–  О, птенчик совсем потерял дар речи!
– откровенно потешался незнакомец.
– Видать, сомлел.

–  Сомлел, - сжав кулаки, отозвался Иван.
– От удивления наглостью столь пожилого человека!

–  Ах ты, щенок!

Седобородый не на шутку разозлился и, сняв перчатку, на глазах у многочисленных зевак бросил ее в лицо Ивана. Правда, не попал, но это не имело никакого значения - оскорбление было нанесено.

Юноша подбоченился:

–  Вы ищете ссоры, сударь? Считайте, что уже нашли.