–  Да называй как хочешь… Только ласково! Ну, где же сбитень?

–  Сейчас.

Парень поискал глазами мальчишку-сбитенщика, подозвал… Как вдруг, откуда ни возьмись, вынырнули трое нахалов в кафтанах немецкого сукна, подпоясанных разноцветными кушаками.

–  Эй, сбитенщик! Налей-ко нам по стакашку!

–  Эй, парни, сейчас моя очередь, - спокойно произнес Прохор.

Все трое обернулись, как по команде. Чем-то они были похожи - молодые, лет по двадцать, кругломордые, глаза смотрят с этаким презрительным полуприщуром, будто и не на человека вовсе, а так, на какую-то никчемную шушеру.

–  Отойди, простофиля.

–  Ой, Проша, уйдем, - уцепилась за руку Маша.

–  Ого, какая красуля!
– Один из парней ущипнул девушку за щеку.
– Пойдем с нами, краса, пряниками угостим!

Вся троица обидно захохотала.

–  Постой-ка, Маша.
– Прохор осторожно отодвинул девушку в сторону и обернулся к нахалам.
– Эй, гниды! Это кто тут простофиля?

–  Как-как ты нас обозвал?!
– Парни явно не ждали подобного, по всему чувствовалось, что здесь они были свои, а здешний народец их откровенно побаивался.

–  А ну, отойдем поговорим!
– Один из парней вытащил из-за голенища длинный засапожный нож.

Народ испуганно подался в разные стороны.

–  А чего отходить-то?
– Пожав плечами, Прохор сделал шаг вперед и, не замахиваясь, профессионально ударил того, что с ножом, в скулу левой рукой, а ребром правой ладони нанес удар по руке.

Вскрикнув, нахалюга отлетел в одну сторону, нож - в другую. А Прохор, как и полагается давнему кулачному бойцу, быстро оценив ситуацию, молнией метнулся к оставшимся.

Р-раз!
– с ходу заехал правой, да так, что парнище кувырком полетел в сугроб.

Два!
– треснул третьему ладонями по ушам.

Тот аж присел, заскулил:

–  Ой, дядька, бо-о-ольно!

Стукнув нахала кулаком в лоб - так, чтоб повалился наземь, Прохор подскочил к выбиравшемуся из сугроба. Тот, дурачок, еще бормотал какие-то угрозы. Пару раз намахнув по сусалам, молотобоец схватил обмякшего парня в охапку и под злорадный хохот присутствующих забросил за первый попавшийся забор.

–  От молодец, паря!
– крикнул кто-то в толпе.
– Осадил посадскую теребень!

–  Счас!
– Прохор вытер руки о полы кафтана.
– Остатних тоже заброшу.

Он поискал глазами нахалов… ага, сыщешь их, как же - давно уже и след простыл. Да и черт с ними!

–  Прошенька!
– кинулась на грудь Маша.
– А вдруг они бы тебя - ножиками?

–  Не сделан еще тот ножик… - Прохор усмехнулся и весело подмигнул девушке.
– Ну что? Идем дальше гулять? Ой, сбитню-то так и не попили. Эй, сбитенщик!

–  Да ну его, этот сбитень, - отмахнулась девушка.
– Потом попьем. Пошли-ка лучше к реке.

–  Пошли.

Дивный по красоте вид открывался с южного берега Москвы-реки! Заснеженная пристань с вмерзшими в лед судами, людное торжище - торговали прямо на льду!
– красно-кирпичные башни Кремля, зубчатые стены, сияющие купола соборов, высоченная громадина Ивана Великого.

–  Да-а, - восхищенно протянул Прохор.
– Красив город Париж, и Тихвинский посад ничего себе, но Москва, пожалуй, всех краше!

–  То верно, - Марьюшка вдруг зарделась, будто Прохор не Москву, а ее похвалил, помолчала немного.
– Как ловко ты их раскидал!

–  Я ж кулачным бойцом был, Маша!

Прохор все думал, как бы перевести разговор на Ефима… Но вокруг было так красиво - пушистый, искрящийся на солнце снег, гуляющие люди, светлая лазурь неба над красными башнями Кремля - и сердце билось так радостно, что совсем ни о чем не хотелось думать. Прохор почесал бороду, помолчал да спросил напрямик:

–  Говорят, ты с княжичем каким-то дружилась?

–  Кто говорит?
– Глаза девушки посмотрели с вызовом, зло.
– Врут! Да, приходил в гости один парень… Не знаю, может, и княжич… Ефимом звать. Но он мне не по нраву пришелся - пухлощекий, жирный, да и по возрасту - совсем еще дите. Я ведь ему так и сказала - вот ворота, а вот поворот, - так он, представляешь, на Чертолье поперся, за приворотным зельем. С тех пор вот не приходил еще, видать, зелье на ком-то пробует.

–  За приворотным зельем, говоришь?
– задумчиво переспросил Прохор.
– А откуда ты про то знаешь?