–  Дева-то его, поди, убивается, - негромко, себе под нос, но так, чтоб собеседникам было хорошо слышно, промолвил Иван.

–  Какая еще дева?

–  Ну, та, к которой он ходил.

Михайла похлопал глазами:

–  А ты откель знаешь? Сказал кто?

–  Так догадался.

–  Догадливый… И впрямь, к девице одной он ходил… Да не очень удачно, думаю. Все грустный возвращался. Иногда про зазнобу свою рассказывал… Марьюшкой называл…

–  Марья, значит.

–  Ну да, Марья. Я так смекаю, она Ефиму не ровня - из купцов или богатых хозяев. Не знатного рода. Но, как Ефим говорил, батюшка его, князь, только бы рад был, ежели б все вышло. Тогда бы был повод нелюбимого сынка части наследства лишить - дескать, женился черт-те на ком не по батюшкиному слову, так-то!

–  Вон оно что! А Марья - она хоть откуда?

–  Да черт ее… - Михайло посопел носом.
– За Москвой-рекой живет где-то… На Кузнецкой слободе, кажется…

–  Так-так… - прошептал Иван.
– Значит, Марья с Кузнецкой… А что, - юноша повысил голос, - не дальний ли круг - со Скородома на Кузнецкую через Чертолье таскаться?

Михайло насторожился, посмотрел подозрительно:

–  А ты откель знаешь, что Ефим со Скородома?

–  А… вон, Корней сказывал…

Купчина Корней уже сладко спал, уронив голову на руки. С бороды его все так же свисала капуста.

–  Тут все в тайности дело, - негромко пояснил Михайла.
– За Ефимом-то батюшкой его человечек специальный был пущен - следить. Ефим про то прознал - вот и делал вид, что ездил просто на постоялый двор - пьянствовать. А на самом-то деле здесь только переодевался - и в Замоскворечье, к зазнобушке… Да что мы все о грустном? Выпьем?

Не дожидаясь ответа, Михайла намахнул кружку и, утерев губы рукавом, поднялся с лавки:

–  Ну, благодарствую за вино… Пора мне.

–  Счастливо.

Приятели дождались, пока он вышел, и тоже направились по своим делам. Хозяину, Флегонтию, сказали, что еще вернутся, хотя, конечно, понимали, что вряд ли.

Засели у себя на усадьбе - по пути было, от Большой Якиманки до Кузнецкой идти - тьфу. Поговорили, прикинули, что к чему, выходило - на Кузнецкой следовало искать какого-нибудь богатого человека, купца или из мастеровых. Ясно, что не боярина и даже не дворянина.

–  Тем лучше, - потер руки Прохор.
– Быстрей найдем.

Тут же и отправились, пересекли проулками Козьмодемьянскую, Ордынку - и вот она, Кузнецкая, до самой крепостной стены стелется. Пара церквей золотятся маковками. Высоких хором нет, зато много обширных усадеб - ну, понятно, считай, кругом кузнецы, потому и улица так названа. Морозец после полудня спал, небо затягивалось палевыми полупрозрачными облачками, сквозь их пелену мягонько проглядывало солнышко. Оно еще улыбалось, светило, но уже ясно было, что к вечеру пойдет снег. Ну и пес с ним, пусть идет, детишкам на радость, лишь бы не мокрый, с дождем.

Выехав на Кузнецкую, приятели придержали коней.

–  Ну что? В какой-нибудь кабак заглянем?
– предложил Прохор.

Ивана передернуло. Да уж, не хватало еще кабака!

–  Нет… Уж лучше - к церкви.

Подъехав к Божьему храму, спешились, подошли к паперти, осмотрелись. Рядом с горки, крича, неслись на санях вниз ребятишки, смеялись, слетая кувырком в снег.

Прохор аж позавидовал:

–  От, славно-то!

–  Так спроси санки-то, прокатись!
– засмеялся Иван.

–  А и прокачусь!
– Парня, видно, заело.
– На спор?

–  На спор!
– Иван азартно протянул руку.
– Что ставим?

–  Алтын!

–  Алтын? Согласен… Ну, что стоишь? Иди, прокатись.

Прохор замялся - к церкви как раз подошли какие-то девушки в беличьих шубках, и ему не очень хотелось выглядеть глупо. Вот, скажут, несется на санках этакая орясина - в детство впал, что ли? Девки, как назло, не уходили, наоборот, во все глаза смотрели на горку, шушукались. И Прохор наконец решился.

Сдвинув набекрень шапку, подошел ближе:

–  А что, девушки, прокатимся?

Девчонки оглянулись и засмеялись:

–  А у тебя санки есть?

–  Так вон, спросим у ребятишек!

Иван даже позавидовал - вот ведь повезло черту!

И в самом деле, Прохор живо отыскал санки, длинные, с полозьями, усадил девок и, присвистнув, помчался под гору. Эх, и здорово же они неслись… правда, недолго - налетев на какую-то коряжину, кубарем покатились в сугроб, поднимая снежную, золотящуюся на палевом солнышке пыль.