–  Наклонися, солью.

Прохор наклонился, подставил под холодную струю спину.

–  Эх, хорошо!

Отфыркиваясь, поднял голову:

–  Тебя как звать-то, краса?

–  Марьюшка, - потупила очи дева.
– Марья.

Глава 4

Прочь!

Сыскное ведомство постоянно расширяло свою деятельность. Р. Г. Скрынников. Россия в начала XVII в. Смута

Январь-февраль 1605 г. Москва

Марьюшка потом рассказывала Прохору, как увидала его в первый раз, в кузнице. Этакий мускулистый голубоглазый великан с рыжеватой бородкой, с кувалдой, похожий на какого-то древнего северного бога. Запал, запал дюжий молотобоец в трепетное девичье сердце, - то же и сам чувствовал, и, надо сказать, чувство это очень Прохору нравилось. Красива была Марья, к тому же добра и умна - последние качества молотобоец разглядел чуть позднее, когда нанялся-таки в кузницу, хотя попервости вовсе не собирался махать молотом, да вот Марьюшкины глаза смутили.

Всю неделю - пока работал Прохор - девчонка постоянно прибегала в кузницу - то пирогов принесет, то квасу. Сама встанет у входа, смотрит, как летят из-под молота искры, как шипит опущенное в студеную воду железо, как оно изгибается, подчиняясь ударам, принимает форму подковы, дверной петлицы, рогатины.

–  Вот спасибо, Марьюшка!
– Кузнец и молотобойцы уписывали пироги за обе щеки.
– Дай Боже тебе здоровьица да хорошего жениха.

Девушка краснела, смущалась, а парни хохотали еще пуще. Лишь Прохор иногда хмурился да одергивал - совсем, мол, смутили девку.

Как-то, закончив работу, Прохор умылся, оделся и, направившись к воротам, быстро оглядел двор, с удовлетворением увидав неспешно прохаживавшуюся девчонку. Длинный бархатный саян темно-голубого цвета, поверх него - пушистая телогрея, сверху - шубка накинута, сверкающая, парчовая, с куньим теплым подбоем, на ногах сапожки черевчатые, на голове круглая шапка соболья, жемчугом изукрашена, не кузнецкая дочь - боярыня, - видать, баловал Тимофей Анкудинович дочку.

Прохор нарочно замедлил шаг, наклонился, зачерпнул из сугроба снег - сапоги почистить. Скосил глаза - ага, девица тут как тут:

–  Далеко ль собрался, Проша?

–  Домой, - молотобоец улыбнулся.
– Ну, куда же еще-то?

–  А далеко ль ты живешь?

–  Да недалече…

–  Пройтись, что ли, с тобой, прогуляться до Москвы-реки да обратно? Денек-то эвон какой!

Денек и впрямь выдался чудный - с легким морозцем и пушистым снегом, с бирюзовым, чуть тронутым золотисто-палевыми облаками небом, с сияющим почти по-весеннему солнышком. Сидевшие на стрехе воробьи радостно щебетали, не видя подбиравшуюся к ним рыжую нахальную кошку. Оп! Та наконец тяпнула лапой - хвать! Мимо! Подняв нешуточный гвалт, воробьиная стайка перелетела на ближайшую березу, а кошка, не удержавшись, кубарем полетела в сугроб, слету вставая на лапы.

–  Так тебе и надо, Анчутка, - погрозила пальцем Марьюшка.
– Не воробьев - мышей в амбаре лови!

–  Прогуляться, говоришь?
– Прохор сделал вид, что задумался.
– Инда, что же - пошли! Только это… матушка не заругает?

–  Не заругает, - засмеялась девчонка.
– Наоборот, рада будет, что не одна пошла, а из своих с кем-то.

Про батюшку Прохор не спрашивал, знал уже - Тимофей Анкудинович с утра раннего выехал в Коломну - договариваться со знакомым купцом о железной руде. Потому-то и закончили сегодня рано, правда, отнюдь не по принципу «кот из дому, мыши в пляс» - заданный хозяином «урок» выполнили: без обеда трудились и почти что без передыху. Зато вот и закончили - едва полдень миновал.

–  Эх, что ж делать?
– Прохор почесал бороду и махнул рукой.
– Пошли!

Таких гуляющих, как они, на Кузнецкой хватало, и чем ближе к центру, тем больше. Когда свернули на Ордынку, ахнули: вся улица была запружена народом - молодыми приказчиками, подмастерьями, купцами, детьми боярскими, девушками в цветастых платках и торлопах, детьми с санками и соломенными игрушками, какими-то монахами и прочим людом. В толпе деловито шныряли торговцы пирогами и сбитнем:

–  А вот сбитенек горячий!

–  Пироги с капустою, с рыбой, с горохом!

–  Сбитень, сбитень!

–  Пироги, с пылу, с жару - на медное пуло - дюжина! Подходи-налетай!

Прохор подмигнул девушке:

–  Хочешь сбитню, Маша?

–  Маша?
– Марьюшка засмеялась.
– Меня только матушка так называет, да еще бабушка звала, когда жива была… Царствие ей небесное!
– девушка перекрестилась на церковную маковку.

–  Бабушка, говоришь?
– усмехнулся Прохор.
– Ну, вот теперь и я буду. Не против, Маша?