Иван ухмыльнулся:

–  Здорово, Михайла! Как сам?

Михайла, если и удивился, то не показал виду, лишь кивнул - привет, мол - да еще раз приказал убрать в ножны саблю.

–  Надеюсь, никто не сделает ничего плохого мне и моим людям?
– послушно исполнив приказанное, поинтересовался Иван, оглядываясь на маячивших позади приятелей.

–  Кто эти люди?
– подъехав ближе к Михайле, поинтересовался молодой парень, широкоплечий и, судя по всему, сильный, со смуглым, бритым по польской моде лицом с несколькими бородавками, но довольно приятным, даже можно сказать, красивым. Черненая кираса с узорчатым оплечьем и пластинчатыми набедренниками, надетая поверх короткого кафтана темно-голубого бархата, алый плащ, небрежными складками свисающий с плеч на круп коня, у пояса - сабля в зеленых сафьяновых ножнах, голова не покрыта… какой-то поляк-рейтар почтительно держал в руках золоченый шлем с убирающимся наносником-стрелою. Вообще, похоже, этот чем-то вызывающий явную симпатию парень здесь был за главного.

–  Это?
– Михайло с усмешкою оглядел беглецов.
– Это - мои давние московские друзья, без помощи которых я бы к тебе не выбрался, государь!

Государь?! Так вот оно что! Выходит, это и есть «ин ператор Демеустри» - Дмитрий-самозванец, про которого на Москве шептались, что он - беглый монах Чудова монастыря Гришка Отрепьев. Ничего себе, монах! Очень даже уверенно держится.

–  Ах, друзья?
– хохотнул самозванец.
– А вот, похоже, у ротмистра Поддубского имеется другое мнение.
– Он показал рукою вперед - поистине, величественным жестом - на быстро приближавшегося и размахивавшего руками ротмистра.

–  Государь!
– Окончательно приблизившись, тот сделал попытку упасть на колени, но самозванец недовольно нахмурился, и Поддубский быстро вскочил на ноги, лишь глубоко поклонившись. Поклон, впрочем, тоже вызвал недовольство.

–  Ладно тебе кланяться, - поморщился самозванец.
– Знаешь ведь, что не люблю. Говори, что хотел.

–  Эти расстриги, - ротмистр со злобою кивнул на ребят, - обманом выбрались из-под стражи, оглушили моих людей и пытались бежать!

–  Да они не пытались, - вдруг засмеялся… Дмитрий… да, пусть будет так - Дмитрий. Надо же его как-то называть, ну не Гришкой же Отрепьевым, который, сказать по правде, был совсем другой человек.
– Они не пытались, - отсмеявшись, повторил Дмитрий.
– Они уже убежали бы, если б тут мы случайно не оказались. А, ротмистр? Проворонил?

Ротмистр повалился в снег:

–  Не вели казнить, великий государь…

–  Встань, я кому сказал?!
– Самозванец нахмурился, впрочем, тут же вновь рассмеялся.
– Знаю, знаю, Афанасий, ты мне верный служака. А грамоты, тобой посланные, я уже получил… - Он перевел взгляд на беглецов.
– Значит, вот вы какие… монахи…

Скрестив руки на груди, Иван с вызовом посмотрел на самозванца, прикидывая, каким образом его можно захватить в заложники.

А самозванец, казалось, прочел его мысли!

–  Во смотрит!
– Дмитрий покачал головой.
– Наверное, думает, как бы на меня напрыгнуть да ножичком… Михайла!
– Он обернулся.
– Это, кажется, твои знакомцы?

–  Да, великий государь!

–  Вот тебе их и поручу. Накормить, одеть, приглядеть. Вечером желаю с ними беседовать. Не сразу. По очереди.

Отдав приказание, самозванец поворотил коня и вместе со свитой поскакал в сторону воротной башни.

Вокруг беглецов остались лишь два отряда - ротмистра Поддубского и Михайлы.

–  Ну что, господин ротмистр, поимел от царевича на орехи?
– ухмыльнулся Михайла.
– В общем так - приказ ты слышал, потому пленников я у тебя забираю.

Поддубский растопорщил усы:

–  Баба с воза - кобыле легше! Забирай - твоя теперя забота.

И, обернувшись, подмигнул беглецам:

–  Пока, робяты, не кашляйте!

Михайло проводил долгим взглядом ротмистра и его отряд, потом повернулся и жестом позвал пленников:

–  Ну что, парни, идем. Велено вас накормить да одеть.

Иван гордо выпятил грудь:

–  Предупреждаем, что мы присягали государю царю Борису Федоровичу и позорить себя бесчестием отнюдь не намерены!

–  А, пустое, - звякнув доспехом, лениво отмахнулся Михайла.
– Никто тут позорить вас не намерен. Извиняйте - не того вы полета птицы.

–  Потому, возможно, и живы, - неожиданно улыбнулся Митрий.
– Ты там что-то говорил про еду?

Оказавшийся предателем - а как еще его назвать?
– ну, пусть шпионом, лазутчиком, - Михайло Пахомов приказание «царевича» исполнил самым тщательным образом, строго-настрого предупредив, что бежать им сейчас, по сути, некуда: весь Путивль был на стороне Дмитрия душой и сердцем. Жители Путивля силою удержали возле себя самозванца, когда в силу невзгод он лишь попытался уехать, понимали - в случае поражения от войск Бориса Годунова их ждет ужасная участь. Как в Комаричской волости, где не знающие жалости и христианского смирения войска Годунова мучили и убивали всех, от мала до велика, - кровь текла рекою. Путивляне, естественно, не хотели подобной участи для себя, а потому служили Дмитрию не за страх, а за совесть. Следует сказать, что и он пожаловал жителям города множество различных льгот.

–  Так что, парни, в случае чего - вас здесь выдаст первая же попавшаяся собака или помойный кот, - весело пояснил Михайла.
– С другой стороны, государь вас, похоже, жалует. Он любит авантюристов. Ну что, пошли обедать? Потом подкину вам одежонки…

Пообедали неплохо, пусть без особых изысков, но вполне сытно - овсяный кисель, ячменная каша, пироги с рыбой, налимья и стерляжья уха, печеные караси, сбитень. После сытного обеда пошли одеваться: Прохору досталась знатная смушковая бекеша, надев которую, он сразу стал выглядеть этаким ясновельможным паном, Митьке пришелся впору короткий черный кафтан с желтыми отворотами, а Ивану - кунтуш кровавого темно-красного цвета с желтым шелковым кушаком и такими же тесемками-завязками.