– Не переживай, Вика, я знаю, что говорю! У меня такое чувство. Что дети у нас, и мальчики, и девочки, будут сплошь семимесячными. А среди гениев человечества этих самых семимесячных видимо-невидимо! Даже нельзя сказать, что через одного, гораздо чаще! Возьми Наполеона…

– Уговорил, беру, – сказала Вика и нажала кнопку отключения.

Пафнутьев повертел мобильник в руке, хмыкнул, сунул телефон в карман и отправился в номер к Худолею. Коридор был пуст, красавицы меняли наряды или, лучше сказать, избавлялись от нарядов, впереди был долгий вечер, набережная, огни, ночная жизнь, и нужно было надеть на себя или обнажить на себе такое, чтобы самый захудалый итальяшка сразу понял, кто перед ним, и содрогнулся, и воспылал.

Худолей лежал на кровати бледный, и его ослабевшая рука безвольно теребила край одеяла.

– Жив? – спросил Пафнутьев с точно таким же выражением, с которым полчаса назад Худолея приветствовала Пахомова. – Есть успехи?

– И очень большие.

– Выкладывай, – Пафнутьев сел на угол кровати. Даже если сейчас заглянет кто-нибудь нежданный, он ничего предосудительного не увидит – попутчик зашел проведать заболевшего попутчика.

– Я опять ограбил Пияшева, – пакостливым голосом сказал Худолей. – Побывал в его номере.

– Сколько унес на этот раз?

– Чует мое сердце, Паша, что на этот раз улов оказался побольше первого. Кассета с микрофильмом, видеокассета и еще одна звуковая. Он прятал их у себя в номере, хорошо прятал, грамотно. И если бы не мое мастерство, проницательность, а также необыкновенные умственные способности, то кто знает, кто знает, чем бы все это закончилось.

– Где кассеты? – спросил Пафнутьев.

– Спрятал.

– Здесь? – Пафнутьев обвел номер долгим взглядом, словно надеясь увидеть худолеевские находки на столе, на подоконнике, на кровати.

– Обижаешь, начальник. Здесь нельзя прятать. А вдруг придут с обыском?

– Кто?

– А зачем мне об этом думать? Такое возможно? Возможно. Вдруг тот же Пияшев нагрянет в мое отсутствие? Если со мной, Паша, что-нибудь случится, – скорбно проговорил Худолей, – если случится… Номер в конце коридора и там под подоконником… Ты все найдешь. Только отдай в руки умелые и грамотные.

– В конце коридора? Там же никто не живет?

– Именно, Паша!

– Пияшев догадается, что у него в номере…

– Да. Я об этом позаботился.

– И обнаружит пропажу?

– Обязательно.

– А это хорошо?

– Конечно, Паша! Надо заставить их всех подняться из окопа! Надо, чтобы они забегали, запрыгали, начали выяснять отношения! Пусть мутят воду, Паша!

– Ты один оставался в гостинице, – сказал Пафнутьев, помолчав. – Ты первый подозреваемый.

– И об этом подумал! Ты знаешь, что я учудил? О! – Худолей сел на кровати, обхватил голову руками и, тихонько подвывая, начал горестно раскачиваться из стороны в сторону, не то оплакивая непутевую судьбу Пияшева, не то не в силах совладать с восторгом перед самим собой. – Во-первых, Паша, я оставался не один. Остался еще и Сысцов.

– Ах да! – согласился Пафнутьев. – Его с нами не было.

– Днем я вышел на прогулку. По набережной гулял, воздухом дышал, итальянцев рассматривал. Знаешь, ничего народец, мелковат, правда, а так ничего. Да, и старичков со старушками побольше, чем у нас, гораздо больше.

– Курортная зона. Они съехались со всей Италии.

– Возможно, но речь не о них. Это я так, к слову, чтоб ты не думал, будто у меня нет никаких впечатлений. Встретил на набережной твоего приятеля Сысцова. На скамеечке сидел. Головку откинул на спинку, глазки свои бесстыжие прижмурил и балдеет, и балдеет! Подожди, Паша, не перебивай, – сказал Худолей, заметив, что Пафнутьев собирается его поторопить. – Я не произнес ни одного лишнего слова, ты должен меня слушать очень внимательно, чтобы все понять и должным образом восхититься. Так вот, сидит Сысцов на скамеечке, перед ним Средиземное море, а если точнее, то Лигурийское, солнышко ему в глаза светит, и по этой причине глаза свои он прижмурил, чтобы опять же получить удовольствие. А пиджак, Паша, свой роскошный пиджак… Ты обратил внимание на его пиджак?

– Белый с золотыми пуговицами!

– Во! Именно! Белый с золотыми пуговицами. Других таких пуговиц в нашей группе нет. Может быть, их нет и во всем городе Аласио. Я думаю, что и во всей Северной Италии других таких не найдешь. Ну что сказать, Паша, что сказать… Срезал я одну пуговицу с пиджака. Сзади подкрался и срезал. Ножичком. Ты видел, какой у меня ножичек? Мы им как-то колбаску с тобой нарезали, помнишь?

– Помню. Плохая колбаса оказалась.

– А ножичек оказался хорошим. Но не в этом суть. Срезал. И пуговицу эту подбросил Пияшеву. Войдет он в свой номер, окинет взором и тут же увидит. И спросит себя – а как эта пуговица здесь оказалась? А почему крошки раствора на полу да еще как раз под дырой, где тайник? Дай-ка, подумает он, загляну, на месте ли мой бесценный схрон. Глядь – нет сокровища. Тогда он на пуговицу эту посмотрит внимательнее и вдруг скажет себе, хлопнув ладонью по лбу: «Ба! Да это же сысцовская пуговица!» Усек?

– Вообще-то, пуговица, – Пафнутьев помолчал, раздумчиво поводил рукой в воздухе, – грубовато… Даже нет – аляповато. Что же Сысцов, не оглянулся? Пуговица-то – довольно яркое пятно.

– Паша! Ты не прав. Яркое это пятно или не очень, оглянулся он или его что-то вспугнуло в последний момент… Об этом можно рассуждать, можно. Но от пуговицы Пияшеву никуда не деться. Вот она, на полу. Улика. О ней не забудешь. Ее не перешагнешь, не сделаешь вид, что ее нет.

– И чем все это кончится?