— Опять совпадения? — осведомился комиссар.

— Ах ты ж, гнида — свирепо заворчал стоящий рядом с Лёхой партизан и потянул с плеча винтовку.

— Отставить — ледяным тоном остановил его Киргетов.

— Ну, какая же гнида! — возразил партизан, но винтовка вернулась на плечо.

— Та у нього спина волохата. І родимка під лопаткою. А білизна тонке, шовкове. Роздягався, коли мама білизна взялася випрати йому. А я видала! — сказала вдруг девчонка.

— Родинка какого цвета и какого размера? — спросил комиссар.

Капитан неожиданно бойко крутнулся на месте, присел и порскнул прочь, словно заяц, развив сразу с места спринтнерскую скорость. Далеко убечь не успел, третий из разведки, молодой, крепко сбитый парень чисто футбольным приемом, словно отбирая мяч, подковал бегущего Гамсахурдию, и тот перекувырнулся через голову. Вскочить не успел, заламывая упавшему руки, на спине грузина тут же оказался второй партизан, не такой быстрый, но зато явно медвежьей силы детина.

— По башке не бейте, он еще ховорить должен! — строго одернул пинавших лежащего пышноусый.

Через пару минут пыхтенья и звуков ударов, словно из индийского фильма, капитана снова поставили перед всей честной публикой. Его достаточно ловко вытряхнули из сапогов и одежды, убедившись, что белье и впрямь шелковое, потом так же вытряхнули из белья и да, он оказался шибко волосат, и под лопаткой нашлась точно описанная девчонкой родинка.

Как только публика убедилась в точности показаний девчонки, Киргетов отвесил чисто голливудский удар сапогом по яйцам, сваливший капитана на траву у штаба.

— Да бисов ты сын! — разозлился на несдержанного разведчика пышноусый.

— Не по башке же — невозмутимо ответил тот.

— Бить — не наш метод! — зло сказал комиссар.

— Зато практично — огрызнулся Киргетов.

— Бить — нельзя! Это осуждал и товарищ Сталин. Тут же вопрос ясный, враг уличен — расстрелять — и все! — пылко сказал комиссар.

— Экий ты скорий — мотнул головой пышноусый. Потом повернулся к лежащему на траве и спросил:

— Будешь на нас работать? Против своих хозяев?

Последовавшая за этим сцена поразила Лёху в самое сердце — развенчанный капитан по-настоящему кинулся целовать командиру отряда сапоги, лепеча что-то искательное и покорное. Пышноусый шарахнулся в сторону, словно напуганный конь.

— Канэшэна буду, ми же савэцкиэ люды, миня заставыли, но я нинавижю немцив! — бормотал Гамсахурдия, ползая на четвереньках. Дечонка исхитрилась дотянуться и пнуть в тощую волосатую задницу несколько раз, но ползатель этого даже не заметил.

От такого унижения прилюдного Лёху неожиданно для него самого затошнило. И не только его одного. Только командир отряда к этому отнесся достаточно спокойно, заявив:

— Вот не надо мне сапохи слюнявить, это пустое, и я в ваши эти обычаи познакомлен. Так что давай-ка начнем с начала. Комиссар, орханизуй — ка писарчука для протокола допроса, нам приходится, что тут это вот расскажет.

Следующий час Лёха писал с лошадиной скоростью и усердием, потея от сыпавшихся на него данных, изобиловавших такими терминами, как «Гехаймфельдполицай», «зондеркоманды», «абвердинст», «крипо», «гестапо», «зипо» и всякие прочие «фельдполицайассистент», «оберфельдполицайдиректор», «хеересфельдполицайшеф дер вермахт» и от точного ощущения, что создаваемая немцами на оккупированной территории система безопасности и подавления продумана до мелочей и составлена с коварством и практичностью. Да еще и с запасом, потому как эта самая ГФП была не одна, еще и полевая жандармерия оказалась в ведении армейского абвера, а кроме того были еще и другие органы наблюдения за арийским порядком, связанные с ведомством господина Гиммлера, как изящно выразился допрашиваемый. И что поразило Лёху тоже — куча народу тут готова была служить фрицам верой и правдой, список сотрудников ГФП оказался неожиданно длинным. Сам Гамсахурдия был достаточно мелкой сошкой, потому и занимался мизерным делом — выявлением сочувствующих Красной армии, а замах у оккупационных органов был куда шире. Паутина покрывала и своих военнослужащих и население оккупированных областей с перехлестом, с перекрытием и надежно. Потом пришлось писать списки предателей — Гамсахурдия закладывал всех, кого только мог и кого вспомнил только, и Лёха писал и писал всяких Солониных, Худоназаровых, Матеевичей и каких-то Эльчибеев с Веревкиными.

Потом сукина сына увели в сторонку, а Лёха, не переводя дух, стал писать приговор. Тут у присутствовавших опыта и привычки не было. Комиссар заикнулся было о расстреле, раз уж присутствующие категорически против того, чтобы рискнуть и заставить Гамсахурдию работать против немцев. Но расстрел не вызвал никакого одобрения у тех, кто согласно протоколу был записан в состав суда. И потому, что патронов мало и потому, что шумно. Черт его знает, может кто из Солониных с Худоназаровыми вокруг шастает. Да и почетна, в общем, эта смерть — от пули. Командир так заявил:

— Веревку и то жалко на такую гадину тратить. Это ведь он немцам втирал, что, дескать, против коммунистов. Баба-то беспартийная и муж у нее простой красноармеец. Не коммуниста и краскома прятала — человечий это обычай, вечный, путнику приют дать! Мир на таких законах стоит. А эта Иуда, продажная, хуже любой проститутки. Проститутка собой торгует — а эта крыса — другими. Так что мы обязаны принять высшую меру социальной защиты. Это возражений не встречает? Значит — повесить. Кто возьмется?