Командиры взводов переглянулись. Комиссар потупил взгляд. Киргетов сплюнул, растер сапогом и сказал просто:

— Я его повешу.

Глянул на перекосившегося комиссара и сплюнул еще раз.

— И как ты его повесишь? — спросил комвзвода — два.

— Как собаку, как еще — буркнул разведчик.

— И ты так спокойно об этом говоришь — удивился комиссар.

— А что орать-то? Жить этой мрази нельзя. Еще и мало для него. Разрешите исполнять?

— Исполняйте. Писарчук зачтет приговор. И подальше отойдите, чтоб не вонял тут — кивнул командир отряда.

Лёха и удивиться не успел, а уже с им же самим написанным приговором, шел вместе с разведчиками и бывшим капитаном, который в бросовой дерюге, что ему дали наготу прикрыть, казался уже не бравым военным, а каким-то омерзительным корявым нищебродом. Опять же удивляло то, что совсем недавно кинувшийся целовать сапоги, сейчас шел ровно и презрительно смотрел на конвоиров. До того презрительно, что кряжистый партизан дал приговоренному по морде и хмуро посоветовал свою гордость в жопу спрятать, а то изволохает партизан гада, как бог — черепаху. После этого глазами Гамсахурдия сверкать перестал.

Отошли километра на четыре, в некрасивый, заболоченный лесок. Лёха собирался прочитать приговор, но Киргетов только рукой махнул, выбрал подходящий сук, перекинул веревку и без суеты, но споро накинул скользящую петлю на шею бывшему капитану. Тот попытался рыпаться, ругаться, но держали его прочно и петля быстро оказалась у него на шее. А дальше Лёха опять удивился, потому как партизаны подтянули веревку совсем на чуть-чуть, так, что Гамсахурдия, успевший крикнуть:

— Быдло!!! Нинавижю!!! Хрррр…

Остался стоять на земле, словно балерина — на носочках, на цыпочках. Лицо у него вздулось и посинело, он хрипел, но был жив и ухитрялся даже как-то дышать.

— Ты, если хочешь, можешь ножки поджать — быстрее сдохнешь. Нет, не поджимаешь? Жить хочешь? Ну давай, старайся, у нас времени много — сказал Киргетов висельнику и отошел в сторонку, где стояли его товарищи и обалдевший Лёха.

— Садись, старшина, покурим — спокойно и равнодушно сказал кряжистый партизан.

— А этот?

— А этот пока потанцует. Вишь, ножонками перебирает, паскуда — свертывая ужасного размера «козью ножку» из странички с немецким шрифтом, сказал партизан.

— Что старшина не весел? — усмехнулся криво Киргетов.

— Да вроде не с чего веселиться. Да и как-то оно того — рассудительно ответил Лёха. Он прислушивался к своим впечатлениям, получалось странное — ни ужаса, ни радости, мутота какая-то. Не тошнит, нет. Но как-то не по себе. Хрипит висельник, шуршит веревка по суку.

— А как оно — того? — переспросил молодцеватый патризан.

— Ну, я думал, что сам командир приговор зачитает. И лопаты мы с собой не взяли. И там всякие последние желания после казни. Или перед? Да и висит он как-то не так — взялся излагать свои сомнения Лёха.

— Висит он нормально. Так они его жертву повесили. Ворота невысокие, метра два, Тоже ногами доставала. А перед этим они ее и дочку старшую в избе растянули. Старшенькая-то бросилась маму защищать, ей как раз весной 16 исполнилось, только-только грудки стали наливаться. Вот ее по девичьим сисечкам — прикладом. А потом растянули. На двадцать мужиков. Моя бы воля — я бы этого капитана сраного как полено бы стругал — скрежетнул зубами Киргетов.

— А что не стругаешь? Тут же никого нет, а мы не против — удивился коренастый партизан.

— Нельзя. Нельзя человеческий облик терять. Мы — не они — твердо сказал разведчик.

— Ты как комиссар говоришь — осуждающе заметил его подчиненный.

— Комиссар — человек книжный, жизни не нюхал. Как и лейтенатик твой. Он, конечно, парень геройский — но много открытий ему еще предстоит — сказал Киргетов.

— В жизни все не так, как на самом деле — в очередной раз высказал совершеннейшую истину Лёха.

— Это точно — по — суховски вздохнул коренастый.

— Только я тебя не пойму — сказал разведчику старшина ВВС.

— Я — лесовик, мне гладко говорить сложно — пожал плечами браконьер.

— А не про изложение речь. Про то, что готов стругать — а нельзя почему-то.

— Что непонятного — я — человек. Мне на одну доску со зверьем бешеным вставать — нельзя. Видал я, как просто самому озвереть, это как в бездну шагнуть. И улетишь — не зацепишься. Потом среди людей жить невозможно.

— И опять не пойму — оно же вон мучается — кивнул Лёха на старательно соблюдающего вертикальное положение висельника.