– И что же он намерен предпринять?

– Что же он намерен предпринять?

– Это я вас спрашиваю.

– Он намерен просто и спокойно произнести, когда подойдет к баррикаде, совсем коротенькое слово: «Огонь!» – и три сотни людей этот приказ выполнят.

– Я должен это увидеть! – сказал Сальватор. – И возможно, я возненавижу этого человека.

– А разве до сих пор вы его…

– Только презирал.

– Тогда ступайте вслед за ним, это более безопасно, чем идти впереди него.

Сальватор внял совету и последовал за господином Раптом. А тот, приблизившись к баррикаде, спокойным и ровным голосом произнес это коротенькое, но ужасное слово:

– Огонь!

Вслед за этим ужасным словом «огонь!» раздался залп. Толпа испустила ужасный вопль.

Это было проклятие, которое люди слали на голову священников и солдат, министров и короля.

– Огонь! – повторил господин Рапт, когда вопль толпы начал стихать.

Солдаты, уже успевшие перезарядить ружья, исполнили приказ.

Снова раздался залп.

И снова послышался вопль отчаяния. Но на сей раз люди уже не кричали: «Долой министров! Долой короля!» Они кричали: «Смерть им!»

Этот клич, гораздо более страшный, чем два предыдущих залпа, пронесся по всей улице с быстротой молнии и подобно раскату грома.

Мятежники оставили баррикаду в проезде Гран-Серф, и ее заняли солдаты господина Рапта.

Тот, оставаясь во главе своего отряда, с ненавистью глядел на людей, которые заставили его испытать такое горькое разочарование. Он многое отдал бы за то, чтобы увидеть сейчас перед собой всех тех избирателей, которых он принимал у себя в течение трех дней, не говоря об аптекаре и пивоваре, обоих братьях Букемон и монсеньоре Колетти. С какой радостью он застал бы их на месте преступления и отомстил бы им за свое поражение на выборах.

Но никого из тех, кого жаждал увидеть господин Рапт, тут не было. Аптекарь вел в этот момент дружескую беседу с пивоваром, братья Букемон грелись у ярко горящего камина, а монсеньор Колетти, удобно устроившись в своей мягкой постели, видел сон о том, что монсеньор де Келен умер и что его, Колетти, назначили Парижским архиепископом.

Поэтому напрасно господин Рапт напрягал зрение. Но, не найдя врагов, которых он знал лично, он с гневом смотрел на врагов всех честолюбивых людей: на рабочих и буржуа. Казалось, он готов был уничтожить всех их одним только взглядом. Поэтому, отдав приказ атаковать толпу, он лично помчался впереди отряда кавалерии, стараясь как можно лучше выполнить им же отданный приказ.

И он скакал, преследуя бегущих, сбивая с ног всех, кто попадался на его пути, топча копытами коня упавших на землю несчастных людей, рубя и кроша тех, кто еще оставался на ногах. Глаза его горели. Сжимая в руках саблю, без конца пришпоривая лошадь, он походил не на ангела-мстителя – ему для этого не хватало ангельской кротости, – а на демона мщения. Но тут он в порыве страсти наткнулся на баррикаду. Поскольку на баррикаде никого не было, он пришпорил коня, решив перескочить через возникшее перед ним препятствие.

– Стой, полковник! – раздался вдруг чей-то голос, донесшийся, казалось, из-под земли.

Полковник пригнулся к шее лошади, чтобы попытаться узнать, кто же это его окликнул. Но тут, непонятно почему, его лошадь, которую он так резко пустил на преодоление препятствия, взвилась в воздух и рухнула на мостовую, увлекая его за собой.

Таковы были причины и обстоятельства несчастного случая, который секунду спустя показался господину Рапту подземным толчком.

Как ни стремились всадники отряда господина Рапта не отставать от полковника, тот, гораздо более горячий, чем они, да к тому же сидевший на лучшей лошади, перескочив через баррикаду, оторвался от своих солдат метров на тридцать.

А позади этой баррикады – ведь как не бывает дыма без огня, так не бывает и баррикад без защитников, – находился Жан Бычок, который искал Туссена Лувертюра и «Мешок с алебастром», которые уже давно скрылись после того, как солдаты господина Рапта открыли огонь.

После тщетных попыток найти своих приятелей, честный плотник, не обнаружив никого из них, собрался уже было уйти, но тут снова раздался ружейный залп подчиненных господина Рапта.

– Кажется, мсье Сальватор был прав, – пробормотал Жан Торо. – И здесь решили немного покрошить прохожих.

Просим прощения у читателей за то, что используем это слово покрошить, которое кому-то может показаться слишком грубым, но Жан Торо не учился в школе аббата Делиля. И это слово очень емко выражало его мысль. И думаем, что читатель простит нас за форму выражения, сосредоточившись на его смысле.

– Значит, – продолжил плотник монолог с самим собой, – и мне следует последовать примеру моих друзей. То есть смотаться отсюда.

К несчастью, решение легче принять, чем исполнить.