Он держал свечу, которая дрожала в его руке в точности так же, как дрожал факел в руках Сганареля, когда тот шел впереди командора к Дон-Жуану.

– Я зажигал свечи, господа, зажигал, – сказал буржуа, решивший, что пришли заставлять его выказать свою радость по поводу результатов выборов.

– Да дело тут вовсе не в этом, – прервал его Жан Торо. – Мой приятель (он показал на Фафиу) довольно тяжело ранен. Насколько я понял, на вашей лестничной площадке живет его знакомая. Я хочу положить его к ней. Вы тут живете и, думаю, можете подсказать мне, в какую дверь стучать.

Буржуа отважился взглянуть на раненого паяца.

– Э, да ведь это же мсье Фафиу! – сказал он.

– И что с того? – спросил Жан Торо.

– Возможно, вам туда, – сказал буржуа.

И указал на дверь напротив.

– Спасибо, – сказал Жан Торо и направился к указанной двери.

Он постучал.

Прошло несколько секунд. Потом за дверью послышались легкие и осторожные шаги.

Жан Торо постучал еще раз.

– Кто там еще? – спросил из-за двери женский голос.

– Фафиу, – сказал плотник, которому показалось совершенно естественным назвать не свое имя, а имя фигляра.

Но он обманулся в своих расчетах: знакомая Фафиу прекрасно знала голос своего дружка. И поэтому ответила:

– Вранье! Это не его голос!

«Черт возьми, – подумал Жан Торо, – она права. Она не может узнать голос Фафиу, поскольку это мой голос».

Он задумался. Но, как мы уже знаем, сообразительность и быстрота мышлений не были главными достоинствами Жана Торо.

На его счастье, буржуа решил ему помочь.

– Мадемуазель, – сказал он, – если вы не узнаете голос Фафиу, то узнаете ли мой голос?

– Да, – ответила девица. – Вы – мсье Гийомар, мой сосед.

– Вы мне доверяете? – снова спросил господин Гийомар.

– Конечно. У меня нет причин вам не доверять.

– Так вот, мадемуазель, ради Господа Бога откройте дверь. Ваш приятель Фафиу ранен и нуждается в помощи.

Дверь распахнулась с быстротой, которая не оставляла никаких сомнений в том интересе, который девица питала к шуту.

Поскольку эта девица была не кто иная, как Коломбина из театра мэтра Галилея Коперника.

Она удивленно вскрикнула, увидев своего потерявшего сознание и залитого кровью дружка, и подскочила к Фафиу, нисколько не заботясь ни о Жане Торо, который нес это безжизненное тело, ни о соседе-буржуа, который, убедившись, что ему лично никакая опасность больше не грозит, держал свечу более уверенно и освещал помещение.

– Итак, мадемуазель, – спросил плотник, – вы сможете приютить у себя этого несчастного малого?

– О! Господи, я сейчас! – воскликнула Коломбина.

Буржуа со свечой в руке первым прошел в комнату. Ее обстановка состояла из нескольких стульев, стола и кровати.

У Жана Торо таким образом выбора не было: он положил Фафиу на кровать, не спрашивая разрешения хозяйки.

– Теперь, – сказал он, – осторожно разденьте его. Я пошел за врачом. Если его приход задержится, не беспокойтесь слишком сильно: сегодня по улицам ходить небезопасно.

И славный Жан Торо быстро спустился по лестнице и помчался за Людовиком.

Людовика дома не было уже целых два дня. Но было известно, где его можно найти.

Поскольку вот уже целых два дня он проводил рядом с вновь найденной Рождественской Розой на улице Ульм.

Точно так же, как Броканта утром увидела, что в клетке Рождественской Розы нет этой очаровательной птички, другим утром, как и предвидел Сальватор, она увидела, что девушка спокойно спит в своей кровати.

После смерти господина Жерара у нашего приятеля господина Жакаля больше не было основания для того, чтобы прятать девушку, которая могла если не пролить свет на дело Сарранти, то уж по крайней мере дать очень важные показания.

Когда Рождественская Роза проснулась, то на вопросы, где она была, ответила, что ее доставили в какой-то дом, где добрые монашки отнеслись к ней с очень большим вниманием и заботой, где ее угостили конфетами и конфитюром и где единственным ее огорчением было то, что она разлучена с ее милым другом Людовиком.

Затем, поскольку она опасалась того, что эта история может повториться, Сальватор заверил ее, что бояться ей больше нечего, что скоро ее устроят в прекрасный пансион, где она научится тому, чего до сих пор еще не знала, и что господин Людовик сможет навещать ее там два или три раза в неделю вплоть до того дня, когда она сможет покинуть пансион и стать женой Людовика.

Это все было не так страшно. Поэтому Рождественская Роза смирилась со своей участью, тем более что Людовик лично подтвердил, что все будет так, как сказал Сальватор.