И Тоська сразу с ним согласился. Не то что мама.

— А выговор за это не бывает, — сказал Вова. — Просто напишут: «Отправить из лагеря за плохое поведение».

Когда приехали наконец в лагерь, заняли кровати и разложили зубные щётки и мыльницы, Вова подмигнул Тоське и вдруг как кинет свою подушку на середину постели. Тоська в долгу не остался: задрал угол одеяла и поставил один ботинок на тумбочку.

Тогда Вова сделал из своей подушки наполеоновскую треуголку, тоже смял одеяло, и они, очень довольные собой, вышли из палаты.

С этого дня они старались всё делать не так: два раза опоздали на линейку, при всех расхаживали по клумбе, а Вова один раз ответил старшей вожатой: «Ну и пусть, не всё равно!» Когда все пели песни, они визжали и путали слова, а на замечания говорили, что нет слуха. На лагерной спартакиаде Тоська нарочно пробежал последним стометровку, а Вова сбил планку во время прыжков в высоту на самой нижней отметке. Когда пошли купаться, он сделал вид, что тонет, — стал кричать, бить по воде кулаками и булькать. Он так хорошо притворился, что инструктор по плаванию перепугался и вытащил его за волосы. Было очень больно, и Вова кричал уже по-настоящему — боялся, что все волосы выдерут.

— Я думала, ты умеешь барсом плавать. А ты только топором… — сказала ему Тата.

— Во-первых, не барсом, а брассом, — сказал Вова. — А во-вторых, совсем не топором!

И поплыл сажёнками, а инструктор сказал, что он врун и кривляка, и запретил ему два дня входить в воду.

Когда попросили заметку в стенгазету, Вова сказал, что напишет стихи. Три дня думал, а потом написал вот что:

Тоська сказал, что первые две строчки получились ничего, а дальше хуже и не очень понятно. Но когда Вова подписал и свою фамилию и Тоськину, тот отказываться не стал. Пусть, не жалко! Вместе так вместе.

Член редколлегии Слава прочитал стихи и как-то странно посмотрел на обоих.

— Вы что? — сказал он. — Того?

— Сам ты «того»! — сказал Вова. — Не понимаешь в стихах, так молчи.

— Нас доктор специально просил, — сказал Тоська. — Потому что у многих животы болят.

— Да, — промычал Слава. — Ну ладно. Гуляйте, дышите воздухом.

А вожатый Аркадий в тот же день, увидев, как они в десятый, наверно, раз оставили на своих постелях помятые одеяла и наполеоновские треуголки, спросил:

— Чего вы из себя дураков корчите? Какого лешего вам надо?

Аркадий, видно, не давал самому себе слова, как Тата, — не ругаться. И он припомнил им все опоздания, все «не хочу» и «не буду».

— Позор для отряда. Шуты гороховые. Чёрт знает что! — сказал он в заключение. — А тут ещё стихи идиотские.

— Не идиотские, а медицинские, — сказал Вова.

— Тогда вешайте их в санчасти.

И Аркадий ушёл, а Тоська показал ему в спину язык.

— Что-то не выгоняют пока, — сказал он.

— Ничего! — бодро заявил Вова. — Мы ещё чего-нибудь придумаем.

— Что придумаешь? Уже всё перепробовали.

Вова стал думать. Думал он минуты две.

— А я знаю, как стать пьяным, — сказал он потом. — За это кого хочешь выгонят. Даже с работы.

— Очень просто, — сказал Тоська. — Выпить и не закусывать.

— Так невкусно, — сказал Вова. — И достать негде. Надо по-другому.

— А как?

— Настойку сделать. Соберём малину, насыплем сахару, и готово. Только сахару побольше. Так все делают.

— А отчего пьяные? — спросил Тоська.

— Не понимаешь? От газа. Малина бродит. Под сахаром. Там такой пьяный газ получается.

— Тогда надо не пить, а нюхать, — сказал Тоська.

— Лучше и то и другое, — ответил Вова. — Знаешь, как вкусно!

Они набрали в стеклянную банку лесной малины, раздобыли сахару — немного на кухне, немного у ребят, — кусковой растолкли камнями, засыпали сахар в банку, накрыли бумагой, завязали и спрятали около забора в кустах. Чтоб никто без них пьяным не напился. Вова сказал, что чем дольше будет стоять, тем лучше — получится даже крепче портвейна.

— А сколько ждать? — спросил Тоська. — Часов пять?