Приска печально покачала головой.

— Когда они молоды, они топчут тебе ноги. Когда они вырастают, они топчут твое сердце.

Юлий открыл перед ней входную дверь.

— Ты первая, кто пришел навестить ее, мать Приска.

— И я еще приду, — убежденно пообещала она, выходя за дверь.

Выйдя за порог, Юлий сказал:

— Мать Приска, я хотел бы попросить тебя об одном одолжении.

— С радостью сделаю все, что могу.

— Приди в следующий раз с Герой. С тех пор как госпожу Фебу хватил удар, она ее так и не видела.

Приска кивнула и направилась домой.

Юлий вернулся в дом. «Ты сидишь уже довольно долго», — сказал он и, взяв Фебу на руки, внес ее в покои. Там он осторожно положил ее на постель. Массируя ей спину, он постоянно что-то говорил ей, рассказывал, что происходит в доме и за его пределами.

— Отдохни пока, — сказал он. — А я принесу тебе что-нибудь поесть. — С этими словами он вышел из спальни.

Но Феба знала, что как только он выйдет, в покои войдет кто-нибудь еще из прислуги, чтобы постоянно находиться рядом с ней на случай, если ей что-то понадобится. Ее никогда не оставляли одну. Она лежала и слушала доносившееся с балкона пение птиц. О, как бы ей сейчас хотелось обрести крылья и улететь, освободиться от этого тела. Но Господь не просто так держал ее в таком состоянии. Вспомнив об обетованиях Господа, Феба успокоилась. Хадасса была права. Феба знала, чего хочет от нее Адонай. Это было для нее так же ясно, как если бы кто-то сказал ей это вслух. Постепенно она перестала с этим бороться и полностью подчинилась Богу. И в такие непостижимо драгоценные моменты ей становилось необыкновенно легко, как будто перед ней открылись небеса.

«Молись, — услышала она тихий и мягкий голос. — Молись за своих детей».

Так Феба теперь и поступала, час за часом, день за днем. Так она и будет делать ровно столько времени, сколько Господь даст ей.

Господи, я предаю Марка в руки Твои. Господи, обрати сердце дочери моей… Господи, умоляю Тебя. Отец, прости их…Авва, храни их в Своей руке… Во имя Сына Твоего, Иисуса, молю… О Господи Боже небес и земли, спаси моих детей…

Когда рассвет окрасил горизонт в розовый цвет, Хадасса стояла на улице, перед виллой Юлии Валериан. Она оставила дом Александра еще до восхода солнца, чтобы больше не конфликтовать с ним. Он так и не понял, почему она решилась вернуться к Юлии. Он считал, что это глупо, неправильно, — и вот теперь, когда Хадасса смотрела на фасад этого элегантного дома, она подумала, что, может быть, он был и прав.

К ней вернулся ее старый враг — страх. Страх всегда был испытанным оружием в руках сатаны против нее. Даже сейчас, спустя столько лет, она вдруг почувствовала себя юной девочкой, какой она была среди других узников, согнанных на женский двор великого храма. Как же она забыла, что значит бояться за свою жизнь? И вот теперь этот страх наполнял ее, сковывал ее, покрывал ее холодным потом. Она даже могла чувствовать его вкус — металлический привкус во рту. И теперь она пребывала в сомнениях и отчаянии.

Почему я снова здесь, Господи? Разве не Ты избавил меня от этой жизни и от этой женщины? Так зачем же я снова пришла сюда? Чем я провинилась перед Тобой, Господи, что Ты прислал меня сюда?

Но Хадасса знала ответы на эти вопросы еще до того, как обратилась с ними к Господу. Он снова и снова повторял их ей. Он сделал их самой ее жизнью. Разве ее путь не был определен задолго до того, как она встретила в своей жизни Юлию Валериан? И Божья воля будет исполнена, какой бы она ни была. Но сейчас, в этот момент, в этом месте все казалось Хадассе пугающим.

Доверься мне, — снова и снова повторял ей тихий голос. — Доверься мне.

Когда Хадасса тянулась к дверной ручке, ее руки тряслись. Перед ней стояло лицо Юлии, искаженное до неузнаваемости маской ненависти. Хадасса помнила удары и злобный визг своей госпожи. Она помнила, как ее избивали до тех пор, пока она не потеряла сознание. Она помнила, что когда вновь очнулась, то увидела, что находится в темнице вместе с другими христианами, ожидавшими смерти.

О Господи, если бы Ты только пронес мимо чашу сию…

Ее пальцы, вцепившиеся в ручку двери, побелели, но не открывали дверь. Ей стало трудно дышать.

— Это то самое место, Рафа? — спросил слуга, который нес ее нехитрый багаж. Хадасса подняла голову и еще раз взглянула на каменный фасад дома.

Она слегка вздрогнула, вспомнив все те мерзости, свидетельницей которых ей доводилось быть в этом доме. Она смотрела на дом, не отрываясь. Еще не поздно было передумать. Даже сейчас она могла вернуться к Александру. Бог простил бы ее.

Разве я не исполняла Твою волю, Господи? Разве я не могу остаться с ним и помогать больным?

Но, глядя на холодный камень виллы, Хадасса знала, что Бог прислал ее сюда. И отвернуться сейчас от Юлии Валериан означало отвернуться от Господа, а без Него жизнь для нее не имела никакого смысла.

Да, она помнила темницу, холодную, сырую, зловонную. Но разве не в этой темнице она по-настоящему увидела Свет и была им согрета? Разве не там она обрела тот покой, который Бог обещал ей? Разве не там Бог сделал ее по-настоящему свободной?