— Мой отец слышал, как Господь говорил, что, подобно тому, как Моисей поднял этого змея в пустыне, будет поднят и Сын Человеческий.

Александр решил, что понял, о чем она говорит, хотя еще и не понимал, куда она клонит.

— Ты говоришь о Его вознесении?

— Нет. Я говорю о Его распятии. Его прибили к кресту и подняли перед глазами всех людей. Он есть этот шест.

Александр похолодел.

— А к чему ты мне все это рассказываешь?

— Чтобы помочь тебе понять, для чего мне нужно вернуться к Юлии.

Его гнев снова стал набирать силу.

— Чтобы на этот раз тебя распяли? Чтобы быть прибитой к кресту, а не быть съеденной львами?

— Да нет же, Александр. Чтобы взять этот шест Господа и поставить его перед Юлией.

В страхе за Хадассу, Александр встал, подошел к ней, лихорадочно пытаясь найти еще хоть какой-нибудь аргумент, чтобы призвать девушку к здравому смыслу. Он нежно взял ее руки в свои.

— Послушай, Хадасса. Подумай обо всем как следует. Здесь, со мной, ты творишь великие дела. Ты же видишь, как много мы сделали с тех самых пор, когда работали и жили в той лачуге, возле бань. Ты же видишь, как много ты сделала для людей. Люди тебя глубоко уважают.

Хадасса отпрянула.

— Все, что было сделано, сделал Господь, а не я…

— Я знаю это, — сказал Александр, пытаясь ее успокоить.

— И прославлено здесь должно быть Его имя. Не имя Рафы.

Александр нахмурился.

— Я не знал, что тебя так смущает это имя.

— Я не целительница, Александр. Рафа — это Иисус, — сказала Хадасса со слезами на глазах. — Ну сколько раз мне нужно повторять это? — Она приложила руку к своему сердцу. — Я обыкновенная женщина, которая любит Господа. Больше ничего во мне особенного нет.

— Но разве твой Господь не благословлял других людей целительным прикосновением? Даже я слышал об апостолах Иисуса, которые одним прикосновением могли лечить людей.

— Я не апостол, Александр. Иисус вознесся еще до того, как я родилась.

— Тогда как ты объяснишь все то, что происходило при твоем участии? Ты можешь не верить в саму себя, но в тебя верят другие люди.

Хадасса отвернулась от него. Александр понял свою ошибку уже тогда, когда говорил эти слова, поэтому теперь пытался исправить свой промах.

— Нет, я вовсе не хочу сказать, что они считают тебя божеством. — Хадасса снова повернулась к нему. Ее взгляд, казалось, призывал его к честности. — Хорошо! Есть такие, которые действительно считают тебя богиней, но ты же их в этом совершенно не поощряешь. И у тебя нет никаких причин испытывать чувство вины.

— Вовсе не вину я чувствую, Александр. А скорбь.

Он понял, что сделал только хуже.

Хадасса развела руками. Ее улыбка была сама нежность.

— Ты ведь знал, что этот день наступит.

Александр закрыл глаза. Покачал головой, не желая признавать этого. Она подвергала свою жизнь смертельной опасности, и ему было очень страшно за нее. Он посмотрел на нее. Сколько они знали друг друга, но он не переставал ей удивляться. Как она может быть такой бесстрашной? Как он может расстаться с ней?

— Я не хочу, чтобы ты уходила, Хадасса, — тихо сказал он, затем едва заметно улыбнулся. — Я и подумать не мог, как сильно ты будешь мне нужна.

— Я не нужна тебе, Александр. У тебя есть Господь.

— Господь не может сидеть и разговаривать со мной. Он не может смотреть на меня такими темными и бездонными глазами и помогать мне найти нужные ответы. Он не может пробудить словом мое воображение и прикосновением мое сердце…

— Он может делать все это, Александр, и не только это.

Он снова покачал головой.

— Я не знаю Его так, как ты. Мне нужно, чтобы ты говорила с Ним.

Его слова огорчили ее.

— Я стала для тебя камнем преткновения.

— Да нет же, никогда, — с чувством воскликнул Александр, подойдя к ней. — Никогда, — повторил он, протягивая к ней руки. Он обнял ее и больше не произносил ни слова, зная, что все, что он скажет ей, не возымеет на нее никакого действия, а только может навредить.

О Боже, если Ты слышишь меня, если Ты можешь, защити ее! Прошу Тебя, не разлучай нас навсегда…

— Сколько ты пробудешь с ней? — мрачно спросил он.

— До конца.

— Ее или твоего? — спросил он, скривив губы в горькой усмешке.

И она тихо ответила, допуская любую возможность:

— Того, который наступит первым.

Мать Приска сидела, удобно устроившись на кушетке, которую Юлий принес для нее на балкон. За свои восемьдесят семь лет она еще никогда так не волновалась. Она знала, что Феба Валериан знатная и богатая госпожа, но каким-то образом она умела забывать о своих привилегиях в стенах бедной лачуги. Здесь, в этом прекрасном доме, с которого открывался великолепный вид на гавань и храм Артемиды, Приска не могла забыть ту социальную пропасть, которая пролегала между ними.