— Да, видела, — очень спокойно сказала она.

— Значит, тебе понятно, что болезнь охватила уже весь ее организм.

— Да, мой господин.

— Я ничем не могу ей помочь, разве только дать ей те лекарства, которые смогут облегчить ее страдания. Она умрет, и никто не сможет ей помочь. Ты прикоснулась к ней. Ты это знаешь. — Александр видел, как тяжело ей слышать его слова. — И не смотри на меня так. Я знаю, ты скажешь, что не обладаешь никакой целительной силой, за исключением того, что твоими руками делает Бог. Очень хорошо. Я верю тебе. Но когда ты взяла ее за руку, что-нибудь произошло?

Хадасса опустила голову.

— Нет, — тихо ответила она.

— Не по той ли причине ничего не случилось, что вся семья Валерианов находится под Божьим проклятием за то, что они сделали с тобой?

Хадасса взглянула на Александра в упор, явно пораженная его предположением.

— Каждый человек дорог для Бога.

— Кто-то дороже других.

— Нет! Господь беспристрастен!

— Господь справедлив, — твердо сказал Александр, убежденный в том, что Юлия Валериан получает то, что в полной мере заслужила. — Я не собираюсь рисковать своей карьерой и возможностью помогать огромному количеству других больных, тщетно пытаясь спасти женщину, которая заслуживает все то, что с ней произошло.

— Кто ты, что судишь о людях?

— Твой друг! Тот, кто взял тебя из рук Харона. Помнишь? Тот, кто собирал тебя по кускам! Тот, кто л… — Александр вдруг осекся, пораженный тем, что он едва не сказал: Тот, кто любит тебя!

— Значит, в том, что я жива, твоя заслуга?

— Да! — отчаянно воскликнул Александр. В следующее мгновение его лицо исказила гримаса, и он махнул рукой. — Нет! — Глубоко вздохнув, он потер заднюю сторону шеи и отвернулся от Хадассы. — Отчасти.

Она долго молчала, потом произнесла:

— Сейчас ты сказал мне больше, чем тогда, когда поверил, что на мне рука Господа.

Александр взглянул на нее, и его снова охватило отчаяние. Она отдалялась от него. Он это чувствовал.

— Да. Я верю, что Бог оставил тебя в живых, чтобы ты могла научить меня.

— И больше ни по какой другой причине?

— А все другие причины исходят из этой. Разве ты не видишь? Если Бог оставил тебя в живых не для того, чтобы учить меня, что было бы с Севериной, Боэтом, Еленой и сотнями других людей, которые приходили к нам, когда мы еще жили возле бань? Что было бы сейчас с женой Магониана и его сыном, если бы не ты? А сколько еще людей в этом городе нуждается в том даре, который твой Бог даровал тебе?

Его слова не убедили ее.

— Мое возвращение к Юлии — это вопрос чести.

— Какой чести? Только безумец может снова предать тебя в руки женщины настолько падшей и развратной, что теперь она умирает ужаснейшей смертью, которой и врагу-то не пожелаешь. И я не удивлюсь, если узнаю про нее такие вещи, о которых ты даже представления не имеешь.

Хадасса жила у Юлии и служила ей семь лет. И знала о ней гораздо больше, чем Александр мог себе представить. Ей отчасти хотелось думать именно об этой стороне жизни своей бывшей хозяйки, чтобы прикрываться подобными воспоминаниями, как щитом, и не смягчать своего сердца. Но она знала, что не должна так поступать. Стремление помнить только о грехах Юлии неугодно Богу. И, что самое ужасное, это помешало бы Хадассе исполнить Божью волю.

— Я дала Господу слово.

— Господь отдал тебя мне.

Хадасса нежно ему улыбнулась.

— Потому что Он знал, что, когда наступит время, ты отпустишь меня.

— Нет, я тебя не отпущу, — сказал Александр. Она тихо села, глядя на него. Он снова вздохнул. — Ты просто не понимаешь. Стоит тебе открыть лицо, стоит ей узнать, кто ты есть, и она снова отправит тебя на съедение львам. И чего ты тогда добьешься, кроме собственной смерти?

Она опустила глаза.

— Да, это рискованно.

— И тебе вовсе не нужно так рисковать.

В этот момент Хадасса снова подняла на него глаза и от неуверенности в ее взгляде не осталось и следа.

— Огромная возможность требует огромного риска.

— Возможность! Возможность чего?

— Если на то Божья воля, привести Юлию к спасению.

Пораженный, Александр уставился на Хадассу.

— Почему из всех людей ты хочешь спасти от чего-то именно ее? — Увидев слезы на глазах Хадассы, он удивился еще больше. Он не мог в это поверить. Она говорила с полной убежденностью в собственной правоте. Неужели она так наивна?

Он подошел к Хадассе и взял ее за руки.

— Я никогда не смогу понять тебя, — глухим голосом произнес он. — Любой другой на твоем месте полжизни отдал бы только за то, чтобы стоять у постели этой женщины и видеть, как она умирает за свои злодеяния. А ты… ты горюешь о ней.

— Когда-то она была ребенком, Александр. Была полна радости и нежности. Такой, как сейчас, ее сделал этот мир.

— Но в равной степени и она сама губила себя и других.

— Возможно, — грустно сказала Хадасса, — но то, о чем я прошу, — ничто по сравнению с тем, что было сделано со мной.