В усиливающейся жаре утра резко разносился гнилостный запах раны, похожий на смрад болот или давно погибшего животного.

Старуха-рабыня обкладывала тело венди компрессами, пытаясь сбить жар. Она подняла голову и, отвечая на вопросительный взгляд Хая, лишь покачала ею. Хай присел рядом с подстилкой и коснулся кожи царя. Она была сухой и горячей, Манатасси бредил.

– Пошли за надсмотрщиком, – раздраженно приказал Хай. – Пусть снимет цепи.

Лихорадка поразительным образом съедала плоть с огромного костяка пленника, под кожей проступали кости, лицо сморщивалось, кожа меняла цвет, становясь из сверкающе-лиловой сухой, пыльно-серой.

Рана в паху раздулась, стала горячей и твердой, покрылась дурно пахнущим струпом, из которого медленно сочилась водянистая зеленовато-желтая жидкость. Казалось, жизнь в царе-рабе затухает с каждым часом, тело становилось все более горячим, рана разбухала и уже была размером с мужской кулак.

На следующий день в полдень Хай в одиночестве вышел из лагеря и поднялся на холм, где мог быть наедине со своим богом. Здесь, в долине большой реки, солнечный бог, казалось, присутствовал повсюду, и его обычно приятное и теплое внимание становилось угнетающим. Он словно бы заполнял все небо, бил по земле своими лучами, как кузнец – молотом по наковальне.

Хай произнес вступительную молитву, но кое-как, бормотал строки небрежно, потому что сердился на своих богов и хотел, чтобы они знали о его неудовольствии.

– Великий Баал, – он опустил более пышные титулы и сразу перешел к сути своего протеста: – Следуя твоему несомненному желанию, я спас человека, отмеченного тобой. Я не сетую, не подвергаю твою волю сомнению, но должен сказать, что это было нелегко. Мне пришлось многим пожертвовать. Мое положение верховного жреца Баала при царском дворе пошатнулось. Конечно, я пекусь не о себе, а лишь о своем влиянии твоего посланника и слуги. То, что вредит мне, вредит и преклонению перед богами, – злорадно сказал Хай: это несомненно привлечет их внимание. Хай чувствовал, что поступает правильно. Пора кое о чем заявить и укрепить нити взаимных обязательств. – Ты знаешь, что ни одно твое веление не было для меня слишком трудно, я с радостью подставлял плечо под любое бремя, какое ты на меня возлагал, ведь я всегда верил в твою мудрость и справедливость. – Хай замолк, чтобы перевести дух и поразмыслить. Он сердился, но не хотел распускать язык. Он оскорбил царя, не стоит оскорблять и богов. И жрец приступил к заключительному обращению: – Однако в случае с этим отмеченным божественным знаком варваром у меня нет такой уверенности. Я спас его дорогой ценой – но зачем? Неужели теперь он должен умереть? – Хай снова помолчал, чтобы бог усвоил вопрос. – Покорнейше прошу тебя, – добавил жрец ложку меду, – растолковать мне, твоему самому внимательному и покорному слуге, твои намерения.

Хай снова помолчал. «Использовать ли более сильные выражения? Пожалуй, не стоит». Напротив, он расставил обе руки в жесте бога-солнца и запел хвалу Баалу, со всем искусством и красотой, на какие был способен. Его голос, мелодичный и переливчатый, разносился в жаркой тишине дикой местности и способен был заставить богов заплакать. Когда последняя чистая нота замерла в нагретом воздухе, Хай вернулся в лагерь и бронзовой бритвой разрезал огромное вздутие в паху царя. Манатасси в бреду закричал от боли, из раны хлынул желтый зловонный гной. Хай наложил на открытую рану припарки из прокипяченного зерна, завернутого в чистую ткань; ткань тоже была прогрета, чтобы прогнать яд.

К вечеру лихорадка прошла. Измученный Манатасси уснул. Хай стоял над ним, улыбаясь и чувствуя себя счастливым. Он чувствовал, что выиграл сражение за этого великана, своей молитвой и стараниями вырвал его из темной пасти смерти. Он испытывал гордое чувство собственника, и когда старуха рабыня принесла ему чашу доброго зенгского вина, Хай высоко поднял ее, приветствуя спящего.

– Боги отдали тебя мне. Ты мой. Отныне ты живешь под моей защитой, и я обещаю тебе ее. – И он осушил чашу.

Слабость душила его, прижимала к жесткому соломенному тюфяку. Трудно было поднять голову или руку, и он ненавидел свое тело, изменившее ему. Он медленно повернул голову и открыл глаза.

В палатке на плетеной тростниковой циновке сидел странный маленький человек. Манатасси с интересом следил за ним. Человек склонился над блестящим металлом, расплющенным и превращенным в тонкий гибкий лист; заостренным ножом он наносил на мягкую поверхность какие-то знаки. Каждый день он по много часов проводил за этим необычным занятием. Манатасси смотрел, видел быстрые птичьи движения головы и рук, от которых звенели золотые серьги и дрожали густые черные волосы.

Голова казалась слишком большой для этого сгорбленного тела, руки и ноги тоже, длинные и сильные, предплечья и тыльную сторону ладони покрывают черные волосы. Манатасси вспомнил проворство и силу этого тела в битве. Он приподнял голову и взглянул на повязки, покрывавшие нижнюю часть его тела.

В тот же миг Хай одним движением оказался на ногах. Он подошел к тюфяку и с улыбкой наклонился.

– Ты спишь, как младенец.

Манатасси смотрел на него, удивляясь, как этот человек может смертельно оскорблять верховного повелителя венди – и при этом улыбаться.

– Айя, принеси еды, – крикнул Хай старухе-рабыне и сел на подушку рядом с тюфяком Манатасси.

Манатасси ел с огромным аппетитом и вполуха слушал нелепое описание луны как белолицей женщины. Его удивляло, как такой искусный воин может быть столь наивен. Достаточно посмотреть на луну, чтобы увидеть, что это лепешка; ее постепенно поедает Митаси-Митаси, великий бог, и тогда на лепешке ясно виден след его укуса.

– Ты понял? – озабоченно спросил Хай, и Манатасси с готовностью ответил: