Ланнон удивленно повернулся: он не привык к непрошеным и бесплатным советам пророчицы.

Танит заговорила:

– У льва был верный шакал, который предупреждал его о приближении охотника, но лев прогнал его прочь.

У солнца была Птица, на крыльях которой прилетали к нему жертвоприношения, но солнце отвернуло от нее свой лик.

У руки был топор, который защищал ее, но рука отбросила его.

О гордый лев! О неверное солнце! О беспечная рука!

Хай за занавесом затаил дыхание. Когда он сочинял эти строки, они звучали очень умно, но теперь, произнесенные в этой каменной комнате, шокировали даже его.

Светлые глаза Ланнона застыли – он задумался над загадкой, но она оказалась нетрудной, взгляд Ланнона прояснился, гневно блеснул, кровь прилила к лицу и шее.

– Будь ты проклята, ведьма! – закричал он. – Еще и от тебя я должен это слышать? Проклятый жрец преследует меня на каждом шагу. Нельзя пройти по улицам собственного города без того, чтобы не услышать, как толпа распевает его ничтожные песенки. Нельзя пообедать в собственной столовой без того, чтобы гости не повторяли его пустые слова. Нельзя сражаться, нельзя выпить чашу вина, нельзя бросить кость без того, чтобы его тень не стояла за моим плечом. – Ланнон задыхался от гнева. Он прошагал по комнате и потряс кулаком перед лицом испуганной пророчицы. – Даже мои собственные дети околдованы им.

За занавесом дух Хая взлетел, как на крыльях: говорил не враг.

– Он ходит, раздувшись от важности, и распоряжается на улицах моего города, его имя звучит по всем царствам. – Гнев Ланнона превратился в праведное негодование. – Его приветствуют, когда он проходит, я сам это слышал, и, клянусь великим Баалом, приветствуют громче, чем собственного царя.

Не владея собой, Ланнон отвернулся от трона. Он взглянул на занавес, и Хаю на мгновение показалось, что Ланнон заглядывает ему в душу. Хай затаил дыхание и отшатнулся, но Ланнон заходил по комнате и снова подошел к пророчице.

– И заметь, все это он делает, находясь в опале. Ему полагалось бы удалиться в изгнание… – Царь замолчал и снова принялся расхаживать: голос его смягчился, и он еле слышно сказал: – Как мне не хватает этого ужасного недомерка.

Хай на мгновение даже усомнился, правильно ли расслышал, но Ланнон тут же взревел:

– Но он бросил мне вызов. Он отнял у меня то, что принадлежало мне, и я не могу простить этого!

Он бросился прочь из склепа. Оруженосцы и начальник охоты заметили выражение его лица и предупредили тех, мимо кого пронесся разгневанный царь, возвращаясь во дворец.

В последний день праздника Ланнон Хиканус молился в храме великого Баала, один в священной роще среди башен и каменных Птиц Солнца. Потом он вышел, чтобы принять от своих подданных новые клятвы верности. Пришли все девять аристократических семейств, жреческие ордена, главы гильдий ремесленников и могущественные торговые союзы царств. Им предстояло присягнуть на верность трону и принести дары Великому Льву.

Хай Бен-Амон на церемонии отсутствовал. Клятву от имени жрецов и дары принес Бакмор. Ланнон негромко спросил у молодого жреца-воина, когда тот склонился перед ним:

– Где верховный жрец Бен-Амон?

– Мой господин, я говорю от его имени и от имени всех жрецов Баала, – подученный Хаем, Бакмор уклонился от ответа, и Ланнон на глазах у всех не нашелся что сказать.

Эта церемония завершила праздник, и Опет предался безудержному пьянству, веселью и распутству. Ланнон со своими приближенными пировал во дворце, а простолюдины с песнями и танцами запрудили узкие улицы. В гуще народа сновало множество торговцев вином, но при свете дня обычаи и законы еще сдерживали веселящиеся толпы. Тьма принесет бесстыдное развратное веселье, каким всегда славился праздник. Ночью закутанные в плащи и капюшоны благородные матроны и их хорошенькие дочки выскользнут из домов, чтобы присоединиться к веселью толп или по крайней мере полюбоваться им – с горящими глазами, сдерживая смех. На один день и одну ночь законы общества переставали действовать, и никакой муж, никакая жена не смели требовать объяснений от супругов. Так бывало только раз в пять лет, а когда праздник кончался, он приносил обильный урожай бледных лиц, дрожащих рук, хмельного тумана в головах и тайных самодовольных усмешек.

К середине дня Ланнон был пьян, пьян счастливо, беспробудно, и большинство его гостей тоже. В приемном зале дворца было невыносимо жарко. Солнце яростно било в плоскую глиняную крышу, а тепло разгоряченных тел пятисот вельмож и жар, исходящий от многочисленных дымящихся горячих блюд, превращали этот зал в раскаленную печь.

Рев голосов заглушал героические усилия музыкантов, а искусство нагих танцовщиц вознаграждал град спелых плодов, пущенных рукой молодых отпрысков благородных семей. Заключались пари о том, в какую именно часть девичьего тела попадут меткие стрелки, и ставки были немаленькие.

Увлеченный вином и беседами, Ланнон не замечал перемены, происшедшей с пирующими, пока в зале не воцарилась тишина. Ланнон поднял голову и нахмурился, видя, что руки музыкантов застыли на инструментах, что замерли танцовщицы, будто окаменев, а гости таращат глаза.

Хмурое выражение сменилось яростной гримасой: Ланнон увидел Хая Бен-Амона, приближавшегося к нему по центру зала. Жрец был в белой одежде с вшитой по краям золотой нитью. Золотой пояс, украшенный драгоценными камнями кинжал. Волосы и борода тщательно умащены и причесаны, золотые серьги свисают на плечи.