– Понял, высокорожденный.

– Ты поверил? – настаивал Хай.

– Поверил. – Манатасси дал ответ, который – он знал – понравится, и Хай счастливо улыбнулся. Его старания просветить царя-раба приносили плоды. Он тщательно объяснил теорию символического представления, указав Манатасси, что луна не Астарта, а ее символ, знак. Объяснил прирастание и ущерб луны как символическое подчинение женщины мужчине, повторяемое у смертных женщин месячными периодами болезни.

– А теперь великий бог Баал, – сказал Хай, и Манатасси про себя вздохнул. Он знал, что за этим последует. Этот странный человек теперь будет говорить о дыре в небе, через которую приходит и уходит Митаси-Митаси. Он постарается заставить Манатасси поверить, будто это человек с развевающейся рыжей бородой. Что за противоречивый народ эти бледные, похожие на духов существа. С одной стороны, у них оружие, одежда, удивительные предметы и почти волшебное мастерство в гражданских и военных делах. Он видел, как они сражаются и работают, и это поразило его. Но те же самые люди не видят истины, понятной даже не отнятому от груди ребенку его племени.

Первой сознательной мыслью Манатасси, когда он очнулся от горячего тумана лихорадки, была мысль о побеге. Но теперь, вынужденный из-за своей слабости играть роль наблюдателя, он решил пересмотреть свои планы. Здесь он в безопасности – этот странный горбун обладает большой властью, а он под его защитой. Теперь он это знал. Никто не тронет его, пока его защищает новый хозяин.

Еще он знал, что тут есть чему поучиться. Если он овладеет знаниями и искусствами этих людей, он станет в тысячу раз сильнее. Он станет величайшим военным вождем племен. Бледные использовали свое воинское искусство, чтобы победить его, а он одолеет их, усвоив этот урок.

– Ты понял? – серьезно спросил Хай. – Ты понял, что Баал хозяин всего на небе и на земле?

– Понял, – ответил Манатасси.

– Ты признаешь богов Астарту и Баала?

– Признаю, – согласился Манатасси, и Хай был доволен.

– Они отметили тебя своим знаком. Теперь ты посвящен им, и это правильно. Когда доберемся до города, я совершу церемонию посвящения в большом храме Баала. Я выбрал для тебя имя, старое тебе больше не понадобится.

– Как хочешь, высокорожденный.

– Отныне ты будешь называться Тимон.

– Тимон, – царь-раб попробовал это имя на слух.

– Это был воин-жрец во времена правления пятого Великого Льва. Замечательный человек.

Тимон кивнул, не понимая, но полный решимости слушать, ждать и учиться.

– Высокорожденный, – негромко сказал он, – что за знаки ты наносишь на этот желтый металл?

Хай вскочил и поднес к тюфяку золотой свиток.

– Так мы сохраняем слова, рассказы и мысли. – Он начал объяснять суть письма и был вознагражден тем, как быстро Тимон уловил суть фонетического алфавита.

На полоске кожи черными чернилами из сажи Хай написал имя Тимона, и они вместе произнесли его по буквам. Тимон радостно смеялся своему первому достижению.

«Да, – думал он, – тут есть чему учиться, но времени у меня мало».

В глиняном ящике легионы Гая Теренция Варрона ударили в слабый центр войск Ганнибала. Центр промялся, как вязкое тесто. Как и задумал Ганнибал, испанцы и галлы отступили.

– Видишь, Тимон? Какая красота, какая гениальность замысла! – взволнованно воскликнул Хай на пуническом, переставляя фишки.

– А где теперь Маргабал? – столь же взволнованно и на том же языке спросил Тимон. Прошло два года; теперь он бегло говорил на пуническом, и только протяжное произношение гласных делало его владение языком небезупречным.

– Здесь, – Хай коснулся фишек, обозначавших кавалерию, – он держит своих коней на короткой узде. – Тимон знал, что лошадь – это быстрое животное, похожее на зебру. На спинах таких животных ездят воины.

– Теперь Варрон окружен? – спросил Тимон.

– Да! Да! Ганнибал заманил его и окружил. И что он теперь делает, Тимон?

– Резервы, – предположил Тимон.

– Да! Ты понял! Нумидийские и африканские резервы. – Хай в возбуждении подпрыгивал. – Он выпустил их, выбрав точный момент, – великий мастер. Они ударили во фланги Варрону, зажали его в тиски, стеснили так, что его солдаты не могли маневрировать. И что теперь, Тимон, что теперь?