— И зачем тебе понадобилось делать из меня злодея?… — поинтересовался я.

— Чтобы они не успели задаться вопросом — куда мы направляемся?

— И надо признать, что ему это удалось! — с довольной улыбкой констатировал Фун Ку-цзы.

Мне не слишком понравилось, что моего ученика принялся защищать мой учитель, поэтому я замолчал и перевел свою лошадь на быструю рысь.

Солнце между тем уже повисло над самым горизонтом, показывая, что день на исходе и пора позаботиться о ночлеге. «И что мы не остались в деревне? — неожиданно подумал я. — Вполне могли переночевать в доме на приличных постелях!…»

Эта мысль почему-то еще больше испортила мне настроение, однако теперь мое недовольство обратилось против самого меня. Я вдруг понял, что очень недоволен собой, мне показалось совершенно неправильным мое поведение в деревне, мой разговор с Поганцем и местными жителями. Ну а уж то, каким образом я расправился с животиной в колодце, просто вопиющим безобразием — вполне возможно, что с этой… живностью можно было договориться по-хорошему, а я!… Размахался заклятиями!… Сила есть — ума не надо!… Я отвлекся от своей самокритики и огляделся. Солнце, наполовину спрятавшееся за горизонт, светило прямо в глаза, так что я не сразу понял, что травянистая, чуть всхолмленная равнина, по которой мы ехали, заметно изменилась. Нет, холмы впереди и по бокам все так же шли равномерными увалами, а вот трава… Трава начала исчезать! Сбоку и позади нас еще виднелись отдельные зеленые полянки, а впереди они почти совсем исчезали, и желтовато-коричневая земля холмилась неприятно голая… спекшаяся… мертвая.

— Вот и Западная пустыня началась… — раздался негромкий голос синсина из-под копыт моей лошади.

Я опустил глаза и увидел, что Гварда споро бежит рядом со мной. Поймав мой взгляд, он добавил:

— Может быть, стоит уже остановиться на ночлег?… Старый учитель совсем вымотался, лошадка его доконала.

Я оглянулся. Фун Ку-цзы трясся позади настолько далеко, что в угасающем солнечном свете казалось, будто в седло поставлен стоймя плохо набитый мешок. Мне стало стыдно — я же знал, что старик плохо переносит верховую езду, и все-таки гнал свою лошадь, заставляя его терпеть ненужные неудобства.

Я обернулся к притихшему на своей лошади Поганцу:

— Гварда прав, давай-ка, ученик, разбивать лагерь…

Моя умная лошадка остановилась на одном из последних клочков земли, покрытых невысокой, но достаточно густой травкой. Ни о каких дровах речи, конечно, не могло и быть, однако я сочинил небольшое заклинание, и скоро прямо над зеленеющей травой вспыхнул небольшой огонек. Поганец соорудил некое подобие треноги и пристроил над костерком небольшой котелок, в котором скоро забурлила вода.

Фун Ку-цзы подъехал к месту стоянки, когда уже все приготовления были закончены, и тяжело соскользнул с седла на землю. Я помог старику устроиться возле огня, а он, усевшись, неожиданно улыбнулся и сказал:

— Если бы мы шли пешком, обузой был бы кто-нибудь другой!…

— Но, учитель, никто не считает тебя обузой! — воскликнул я совершенно искренне.

— Достаточно того, что я сам себя ею считаю, — спокойно возразил старик. — Когда я решил отправиться с тобой, мне казалось, что я смогу быть полезным если не своим боевым мастерством, то хотя бы своевременным советом. Однако пока что я чувствую себя… м-м-м… излишеством!

— Все мы — излишки этого мира! — неожиданно подал свой голосок Поганец, протягивая Фун Ку-цзы глубокую керамическую чашку с дымящимся чаем. — И рано или поздно он выкинет нас из своих просторов!…

Старик принял чашку и слегка удивленно посмотрел на малыша:

— Да ты философ! И что же следует из этого твоего постулата?!

— А то, что пока еще ты существуешь в этом Мире, хватай все, до чего сможешь дотянуться!

— А если ты можешь дотянуться до… песчаной блошки? — Фун Ку-цзы улыбнулся и сделал аккуратный маленький глоток. — Ее тоже надо хватать?…

Поганец растерянно застыл на месте, соображая, что можно ответить на вопрос мудреца, а тот наклонился в мою сторону и пояснил:

— Дело в том, что песчаная блошка — весьма ядовитое создание, и хватать ее я никому не посоветовал бы… Даже если ты можешь до нее дотянуться.

И он сделал еще один глоток чаю.

— Кстати, уважаемый Сю, твой учитель постоянно подает тебе примеры совершенно иного поведения, только ты упрямо стоишь на своих… э-э-э… ложных принципах.

— Это чем же они ложны?… — спокойно, без всякой обиды, что было странно, спросил Поганец. При этом он налил чашку чаю для Гварды, сунул ее под нос лежащему на траве синсину и положил рядом с ней кусок копченого мяса. Затем, поглядывая на старика, задумчиво прихлебывающего чай, он наполнил чашку для меня и только после этого налил чаю себе. Только когда малыш уселся рядом со мной на траву, Фун Ку-цзы снова заговорил:

— Ты когда-нибудь задумывался над причинами своих несчастий, Сю? Ведь ты же не можешь назвать свою жизнь… безоблачной?

Поганец пожал плечами:

— А у кого она безоблачна?! Или в твоей жизни было мало… облаков, туч, гроз?! Этот мир никому не обеспечивает «безоблачной» жизни!

— Ты прав, Сю, этот мир не обеспечивает «безоблачной» жизни, — неожиданно согласился Фун Ку-цзы. — Но он устроен таким образом, чтобы человек мог… бесконечно совершенствоваться!… А бесконечное совершенствование человека возможно только в постоянном и вечно незавершенном процессе учения и воспитания…