всех людей, которые его учат. Он хочет уважать их, восхищаться ими. А вместо

этого он идет вперед, оглядывается на них, оставшихся позади, и это заставляет

его содрогаться. Понимаешь? Ты видел, как с ним обращались Фортунати, и как

он перепугался? Если бы это был Джонни, я бы не волновался. Джонни бы

задрал нос, заважничал, и кто-нибудь бы его осадил, но он все равно продолжал

бы наслаждаться шумихой и аплодисментами. Мэтт… он настолько другой… Я

не знаю, Томми, просто не знаю. Он не от мира сего. И никто из нас до него

больше не дотягивается.

Томми, моргнув, тяжело сглотнул, не желая, чтобы Папаша увидел слезы на его

глазах.

– Кроме, может быть, тебя, Томми, – сказал старик. – Не знаю, почему, но тебя он

подпускает. Позволяет тебе быть с ним. Мне больно. Так больно видеть его

потерянным и одиноким.

Томми, забыв собственные переживания, вскинул голову: в глазах Папаши стояла

неприкрытая боль.

– Я так горжусь им. Так горжусь, что мог бы умереть за него. Это стоит того, что я

сделал с Люсией, со всеми ними.

Томми понимал: Тонио Сантелли забыл, что говорит с ребенком. Он высказывал

все наболевшее – от чистого сердца и из большой любви к внуку.

– Я хотел, чтобы он достиг этой высоты, и вот, он там, а я не могу последовать за

ним. Я должен его отпустить… Больше я ничего не могу для него сделать. Даже

когда знаю, как сильно ему кто-то нужен. И, может быть, именно ты ему и нужен, потому что тебя он пускает… Пускает за эту стену, которую воздвиг вокруг себя.

Томми мог только молчать. В конце концов Папаша Тони с улыбкой нарушил

воцарившуюся тишину.

– Наше семейство довольно забавное, – сказал он. – Оно пожирает людей

заживо, а ты слишком юн, чтобы быть пережеванным и выплюнутым.

– Я… очень счастлив возможности быть Сантелли, Папаша Тони. Честно. И

всему… остальному тоже рад.

На лице Папаши заиграла такая редкая для него улыбка. Он потрепал Томми по

плечу.

– Я так и думал. Знаешь, я всегда был счастлив, занимаясь любимой работой. Я

слишком много говорю… Гляди-ка, куда ты загнал мою шашку.

И когда Томми, склонившись, «съел» его последнюю шашку, старик добавил:

– Ты становишься чересчур хорош в шашках. Думаю, лучше мне научить тебя

играть в шахматы. Потренирую тебя смотреть наперед и не давать людям знать, что у тебя на уме.

Он с ухмылкой ссыпал шашки в карман и достал из маленького отделения над

полкой шахматы.

– В шахматной игре главное – не потерять короля. Вот это король…

И Томми, нахмурившись, отдал все свое внимание новой игре, зная, что старик, толком ничего не сказав, сообщил ему что-то очень важное.

Глава 25

В Цинциннати цирк Вудс-Вэйленда приехал в середине августа, жарким душным

днем. Утреннее солнце, нагрев туго натянутый брезент, превратило верхнюю

часть шапито в кипящий ад. Папаша Тони, который вместе с Томми проверял

центровку на вершине аппарата, утер лицо платком.

– Странно, да? В холодную погоду тело движется медленно, но и в жару почему-

то тоже, – он заткнул платок обратно за пояс. – Томми, на этой трапеции лента

влажная. Возьми ее вниз, пусть перемотают.

Томми ловко, как обезьяна, соскользнул вниз. Когда он вернулся обратно с

заново обмотанной перекладиной, Папаша по-прежнему неподвижно сидел на

мостике.

– Папаша Тони, что случилось?

– Ничего, просто жара… come un forno.

Старик снова мотнул головой, и Томми насторожился. Папаша, зная, что Томми с

трудом понимает итальянский, с ним всегда говорил по-английски.

– После полудня будет хуже. Как-то мы выступали у Старра в точно такой же

день, и Рико прикрепил термометр к ловиторке. В конце номера он показывал

135 градусов(1). Меня волнует металл – он отвердевает в такую жару. Поэтому и

упали Джо и Люсия… Из-за металлического кольца на стропе их трапеции.

Теперь Томми перепугался по-настоящему. Папаша Тони придерживался

железного табу насчет разговоров о несчастных случаях вблизи аппарата.

Пожалуй, это было его единственное суеверие.