парочка вампиров явилась просто поглазеть. Давай я отменю Сантелли – всего

один раз.

Джонни и Марио посмотрели друг на друга, придвинулись ближе к Анжело, втянули в свой тесный круг Томми, и Джонни заявил:

– К черту отмены!

В голосе Марио звучала тихая гордость.

– Спасибо за предложение, Вуди. Но это все, что мы можем сделать для Папаши

Тони, разве ты не видишь?

И Анжело, вскинув голову и сверкнув глазами, резко поднялся на ноги, словно

поддерживаемый внутренними резервами гордости и верности традициям. В

голове Томми будто наяву прозвучали слова Папаши, сказанные, когда лев

поцарапал Анжело: «Сантелли всегда готовы».

Жара все еще окутывала город, густым покрывалом поднималась с земли, но под

звездами зарождался слабый прохладный ветерок. Они вышли из форганга и

пересекли манеж. Марио и Анжело шагали бок о бок, их накидки ритмично

покачивались. У подножия аппарата они разделились на пары – так, словно это

была обычная часть номера. Томми поставил ногу на лестницу, и ему показалось, что он различает смущение на лице Джеймса Вудса. Причудливая слабая

гордость зашевелилась у него в груди, пробиваясь через сосущую пустоту.

Ступив на мостик, Томми подвинулся, давая место Марио, и поймал себя на том, что двигается дальше, освобождая место для Папаши. Вздрогнув, он безотчетно

тронул значок.

Из-за случившейся трагедии, нарушившей рутину между представлениями, Джеймс Вудс объявил сокращенную программу, когда каждый номер

демонстрировал лишь основное. Такое представление продолжалось около двух

часов с четвертью вместо обычных трех. Тройное отменили – с этим Марио

согласился – и когда он закрывал номер двумя с половиной (трюком, который

обычно выполнял вместо тройного), Томми, внимательно наблюдающий за

Анжело, заметил на лице мужчины быстро промелькнувшую панику. Их руки

сцепились, хватка чуть соскользнула, но быстро укрепилась. Позже, когда они

переодевались, Томми заметил на запястьях Марио одинаковые темные синяки.

Марио проследил направление его взгляда, но промолчал.

Безжалостную скорость демонтажа цирка не могли замедлить ни смерти, ни

трагедии. Вечернее представление закончилось в десять тридцать, а к полуночи

цирковой поезд был готов к отправлению. Перед тем, как идти к себе в вагон, Джонни остановился возле купе Анжело (Стелла, разумеется, даже в

сопровождении мужа не имела доступа в вагон для холостых) и спросил:

– Я могу чем-нибудь помочь?

Анжело качнул головой. Лицо его было мрачным и припухшим. Он сидел на

нижней полке, Марио и Томми устроились на сундуке, занимавшем практически

все оставшееся пространство.

– Нет, все нормально. Знаете, цирк довольно жестокое место. Я помню, как нам

пришлось оставить в больнице Джо и Люсию. Мы уезжали, не зная, жива она или

нет. Даже Лисс не могла задержаться. И все, что мы можем, это оставить

Папашу Тони в чужом похоронном бюро с чужим священником, который

позаботится, чтобы его отправили домой в приличном виде.

Джонни присел на полку позади Анжело и положил руку ему на плечо. Все время

сборов люди заходили к ним, приносили соболезнования, тепло пожимали руки, интересовались, нельзя ли чем-то помочь. А потом робко говорили с явной

искренностью, а порой и слезами на глазах, как все любили Тонио Сантелли. Как

ни мило это было с их стороны, такие разговоры обернулись тяжелым

испытанием. Но теперь их оставили в покое, и, хотя все мужчины в вагоне знали и

любили Папашу Тони, они дали семье все, что могли: плотно прикрытую дверь, шумные разговоры о своих делах и хрупкую иллюзию уединения.

– Дядя Анжело, хочешь, я останусь с тобой? – спросил Джонни.

Мужчина покачал головой.

– И бросишь Стеллу одну? Нет, Джок, иди к ней. Я буду в порядке. А если мне

что-то понадобится, Мэтт и Томми здесь, прямо за стенкой.

И снова долгое молчание. Наконец, Джонни сказал:

– Я тоже думал о той ночи, когда упали Джо и Люсия. В поезде Старра у нас был

свой большой вагон, и не успел поезд отъехать, как прибежала Клео и рассовала

детей по кроватям. К тому времени, как пришел Папаша Тони, мы все снова