Анжело сперва заартачился.

– Нет, нет, я не буду этого делать! Он уже умер! Неправильно его еще и резать!

Только после разговора с капелланом, католическим священником, он, хоть и

неохотно, поставил свою роспись. Томми, улучив момент, шепнул Марио, что

Стелла позвонила семье.

Подошел и прошел час ужина, но ни у кого из Сантелли не было ни времени, ни

желания идти в столовую. Надо было заполнять бумаги. Капеллан оставался с

Анжело, помогая ему пройти все эти жуткие формальности. Снова вернулась

полиция, чтобы задать Анжело еще несколько вопросов – на этот раз, к счастью, в офисе, вдали от любопытных глаз и ушей. Для Томми опрос еще более усилил

нелепость и даже неприличность происходящего, когда невзрачно одетые

детективы спросили их всех, в каких отношениях был Анжело со своим отцом. В

довершение всего этот вопрос в не самой вежливой форме задали и самому

Анжело.

– Ну что, Сантелли? Как вы относились к старику, а? Часто ссорились?

Лицо Анжело все еще было серым и искаженным.

– Нет, мы с Папашей всегда ладили.

Потом на его лице отразился запоздалый шок.

– Dio mio! Думаете, я мог специально что-то ему сделать? Я? Его сын?

– Всякое бывает, – равнодушно ответил полицейский. – Сыновья частенько

пытаются избавиться от своих предков. К тому же у вас была неплохая

возможность – в таком-то опасном деле.

Анжело, вытаращив глаза, перекрестился.

– Dio! У вас совсем стыда нет? – взорвался он.

Томми испугался, что Анжело опять разрыдается, но тот справился с собой.

– Я любил отца, – сказал он, выровняв дыхание. – Я всю жизнь работал с ним…

сколько? С тех пор, как мне исполнилось двенадцать. И после того, как мой брат, Джо, упал с моей сестрой, я был его ловитором все эти годы… все эти годы.

Столько лет я ловлю его, и вы думаете, вы смеете думать, что я мог навредить

Папаше…

Томми никогда прежде не слышал в хриплом голосе Анжело акцента, но сейчас

он вдруг прорезался, почти такой же сильный, как у Папаши Тони.

– Пусть Господь простит вам ваши греховные помыслы. Мне тяжко знать… знать, что Папаша умер здесь… в этих руках… и без ваших… – он закрыл лицо

ладонями и замолчал.

Священник, наклонившись, сказал ему что-то по-итальянски, Анжело ответил на

том же языке. Детектив, наблюдающий за ними с растущим беспокойством, пробормотал:

– Он что, не может говорить по-английски? Прекрасно же болтал несколько

минут назад. Что он сказал, падре?

Священник хмуро взглянул на него.

– Сэр, он всего лишь сказал: «Постарайся объяснить им, как бы я желал, чтобы

Господь забрал меня вместо него».

Детектив тяжело переступил с ноги на ногу.

– Я поболтал с людьми на вашей стоянке. Они говорят, старик вас всех знатно

гонял.

Он окинул взглядом маленький бедный офис, глянул за окно на столпотворение

шатров и палаток, фургоны, загроможденный задний двор. На лице его Томми

видел презрение и отчуждение. Полицейский презирал их, их всех. Они были для

него чужой расой, незнакомой, кочующей, враждебной респектабельным

горожанам – людьми, способными на все. Наконец, детектив пожал плечами.

– Я только исполняю свой долг, мистер Сантелли. Это могла быть и случайность, доказательств-то нет…

С этими словами он вышел из офиса.

Позже Джеймс Вудс пришел в шатер, где мужчины готовились к вечернему

представлению.

– Слушай, – он взглянул на бледное лицо Анжело, – ты уверен, что сможешь

сегодня выйти? Я могу отменить ваш номер на один вечер, если хочешь.

Все знали, о чем думает. Местный репортер заснял распластанное в сетке тело и

подоспел со своим снимком в газету как раз к вечернему выпуску. «ЗВЕЗДА

ЦИРКА РАЗБИВАЕТСЯ НАСМЕРТЬ, УПАВ ИЗ РУК СЫНА». Кто-то, не подумав, принес одну из копий в шатер.

– Нет, – твердо сказал Анжело. – Я в порядке. Буду выступать.

Томми, несмотря на юный возраст, знал, что после трагедии определенная часть

публики приходит на представление снова – посмотреть на номер, во время

которого произошло несчастье. И частью этой традиции было разрушить их

надежды, проведя номер как обычно, будто ничего не случилось.

– Послушай, Анжело, я знаю, какие вы, артисты старой закалки. Но не такой я

сумасшедший, чтобы выставлять тебя на растерзание зевакам. Ну и пусть