– Боюсь, вам нехорошо, Папаша. Давайте я помогу вам спуститься.

– В тот день, когда я не смогу сам спуститься по лестнице, ragazzo, можешь сразу

вызывать гробовщика, – раздраженно проговорил Папаша, встопорщив усы.

Потом снова вытер лоб и руки. – Не обращай внимания, я знаю, что ты желаешь

мне добра, сынок. Я, пожалуй, спущусь и выпью чего-нибудь холодного.

Он встал и ласточкой спрыгнул в сетку.

Но Томми не успокоился. В кухне он подкараулил Анжело.

– Слушай, можешь уговорить Папашу Тони остаться внизу? Мы были этим утром

на аппарате, и мне показалось, что он сейчас потеряет сознание.

Анжело хохотнул:

– Ты и сам падал в обморок, и мы сразу загнали тебя обратно наверх.

– Я знаю, но жарища сегодня просто дикая.

Анжело не был там, не видел измученного лица Папаши, не слышал, как хрипло

тот дышал в убийственной жаре под куполом.

Мужчина посмотрел на Томми и, должно быть, проникся его волнением.

– Я постараюсь, малый, но ты ведь знаешь Папашу.

Когда Томми присоединился к ним в шатре, Анжело выглядел хмурым. Застывшее

лицо Папаши и тяжелый взгляд заставили Томми умолкнуть. Он отвернулся и

принялся натягивать черные трико для акробатического номера, начинавшего

программу.

Полеты открывали второе отделение, и после антракта они забрались на

аппарат, под купол, который несколько часов жарился на августовском солнце.

Сюда же поднимался воздух, нагретый дыханием сотен зрителей, и в результате

вокруг царила натуральная преисподняя. Когда Томми ступил на мостик, ему

показалось, что перед ним распахнули дверцу топки. В густой жаре даже музыка

оркестра казалась далекой и плывущей.

– Боже мой, – пробормотал Марио, натирая руки канифолью.

Раскачиваясь для своего первого трюка, Томми чувствовал, что лента под

пальцами все равно влажная. Руки были неуклюжими, ладони, несмотря на слой

канифоли, скользили, и Джонни, поймав его, обронил сквозь зубы: «Адская

работенка!» Даже аплодисменты прозвучали будто за миллион миль.

Чтобы дать Марио лишнюю минуту подготовиться к тройному, предпоследним

трюком ставили двойное сальто вперед Папаши Тони. Некоторые знатоки

считали, что это сальто труднее двух с половиной назад. Томми, ловко обогнув

трос, ступил на внешнюю сторону мостика, пропуская Папашу вперед. Тот

пробормотал что-то по-итальянски и снова потеребил мешочек с канифолью.

– Папаша Тони, – вдруг зашептал Томми, – вы ужасно выглядите. Пожалуйста, не

надо, только не сегодня.

Со времен их разговора над шашками он начал видеть в старике не сияющий

оплот авторитета и дисциплины, а реального человека со своими чувствами и

даже слабостями.

– Давайте лучше я что-нибудь сделаю, Марио успеет подготовиться.

– Нет, нет, ragazzo, – пробормотал Папаша. – Graz’ tanto…

Томми пришел в ужас.

– Марио… – отчаянно начал он.

Но Марио уже стоял над ними на высокой платформе, а Папаша Тони держал

перекладину, и нельзя было остановить его незаметно. Стройное тело, все еще

не уступающее в силе и гибкости молодому человеку, взлетело вместе с

трапецией и сделало два стремительных хлестких оборота. Потом руки Папаши

встретились с руками Анжело.

Томми, поглядев, как они раскачиваются вместе, поймал трапецию и

приготовился по знаку Марио подать ее обратно. Парень прошептал сверху:

– Слава тебе Господи. Хорошо, Том. Раз, два…

А потом время замедлило свой ход. Томми видел, как руки и запястья

расцепляются, соскальзывают – медленно и страшно. Лицо Анжело изменилось, на нем появилось выражение чистого ужаса. Папаша Тони падал мертвым весом, не пытаясь даже свернуться. Он ушел в сетку коленями, упал вниз лицом и

остался лежать неподвижно.

С трибун раздались приглушенные восклицания. Конферансье, начавший уже

торжественно представлять Марио, перешел на быструю скороговорку о других

гимнастах, а оркестр заиграл «Марш игрушек», служивший в Вудс-Вэйленде

своеобразным сигналом бедствия. В манеж высыпала труппа клоунов-акробатов.

Томми действовал без раздумий. Он бросил трапецию и соскользнул вниз по

канату. Марио почти тут же оказался рядом.

– Можно его снять, или надо сетку спускать? – спросил он тихим напряженным