– Но ты же не против, чтобы Ридер посмотрел?

– Нет. Он быстро учится… Ты заметил? Он уже ходит, как ты. А на днях он лез по

лестнице, и я издали принял его за тебя. Я всегда думал, что актеру нужен, в

основном, голос и текст, а тело, оказывается, тоже важно.

Первая часть репетиции прошла отлично. Но когда они показали новый трюк с

двумя ловиторами, Марио – к изумлению Томми – впал в ярость.

– И чья это блестящая идея?! – бушевал он.

– Тебе не нравится? – удивленно спросила Стелла.

– Нравится? Это? Вы совсем чокнулись? И вот это вы называете полетом?

Нырнув в сетку, Марио побрел к раздевалке.

– Эй, мы еще не закончили, – позвал Джонни сверху.

– Я закончил, – отозвался Марио. – Похоже, в этом номере нет места настоящему

полету.

– Стой! – Джонни соскользнул по канату. – Ты вообще куда собрался? Работать

надо!

Томми и Стелла тоже спустились, и Марио рывком развернулся к ним.

– Кто придумал этот идиотский трюк? Эту сумасшедшую мешанину? Это дешевая

показуха, я не желаю иметь к ней отношение!

– Твое отношение начинает меня бесить, синьор Марио! – вспыхнул Джонни. –

Если ты забыл, номер делаю я, и я одобрил этот трюк!

– А кто бы сомневался? Ты уже пытался продвигать этот… этот дешевый

ничтожный выпендреж!

– Ничтожный? – взорвался Джонни. – Значит, ты думаешь, это так легко! Ну-ка

лезь наверх да сам попробуй!

– Ладно, если я поднимусь и сделаю его с первого раза, ты уберешь эту позорную

пародию на полет из номера? Сделка, Джок. Любой приличный воздушник сочтет

это ниже своего достоинства, но если я сделаю, ты его выкинешь?

– Нет, черт возьми! Никто не просит тебя делать ничего, что ниже твоего

проклятого достоинства! Кем ты себя возомнил, что разносишь нас всех, как

Папаша Тони в худшие дни? «Дешевая показуха», «вульгарная мешанина»… Что

за чушь? Уясни одну вещь, братец: на этот раз я руковожу номером, а ты

работаешь на меня. Боже мой, Мэтт, – обессилено закончил он, – я вовсе не

тащусь от того, что даю тебе указания, но у меня просто нет времени на твои

истерики!

Марио облокотился на дверь раздевалки.

– Мы с Томми соглашались на классический полет, а не на обезьяньи кривляния.

– Если уж на то пошло, эти обезьяньи кривляния твой драгоценный Томми и

придумал!

– Это правда, Марио, – подтвердил Томми. – Это была моя идея. Жаль, что тебе

не понравилось…

– Послушай, Мэтт, – перебил Джонни, – сделай милость, объясни, что именно

тебе не по вкусу. По-моему, он отлично вписывается в тему представления.

«Полеты во сне». Представь его в замедлении. Три движущихся тела, каждое в

своем ритме, но связано с остальными – чувственно, все сливается, колеблется, как во сне. Видишь?

– Но это не полет, – возразил Марио.

– Тогда что? Мэтт, люди хотят чего-то нового. Мы прожили половину двадцатого

века. Черт побери, я думал, ты понимал это, когда подписывал контракт.

– Давай я попробую объяснить, – медленно сказал Марио, с явным усилием

перебарывая гнев. – Ты говорил, полеты во сне. Чувственно, да. Но ненавязчиво.

В полете есть… чистота. Целомудрие, совершенство. Ему не нужен показной

блеск. В нем… ну, поэзия движения. Артистизм. Неужели ты не видишь, что

показушность только отвлекает от… чистоты? Когда даже не понимаешь, как это

тяжело и сколько усилий прикладывается, потому что все выглядит так

естественно. Как будто всякий может так же – легко, как во сне.

Он остановился набрать воздуха, и Томми увидел искру, заново разгоревшуюся в

его взгляде.

Боже! А я думал, оно ушло! Но в нем все еще это есть, и если Джонни все

испортит, я ему шею сверну!

– Не понимаю, – сказал Джонни. – Я знаю, что в твоих словах есть резон, Мэтт. Но

постарайся на минуту посмотреть моими глазами. Сны сложные, путаные, в них

все переплетается, меняется…

Марио покачал головой. Он больше не злился, в голосе его звучало

воодушевление.

– Джок, ты неправ. Видит Бог, я понимаю, что ты имеешь в виду, но ты делаешь