видеть, как Марио вытворял в воздухе чудеса, и свежие ссадины и ожоги на

руках, от которых впору было взвыть, ему совсем не мешали.

Встревоженный, не зная, что еще сделать, Томми предложил:

– Расслабься, Мэтт, я подвезу Барта домой. Ты все равно не в форме, чтобы

сидеть за рулем. Поднимись наверх и прими аспирин.

– Аспирин, ну да, – скривился Марио. – Лучше я попрошу у дяди Джо хорошую

порцию виски и посмотрю, поможет ли.

– Ты, наверное, попросту отключишься, – сказал Джонни. – А это тебе, полагаю, и

надо.

Барт Ридер успел переодеться, и Томми обратился к нему резче, чем

намеревался.

– Пойдем, Барт, отвезу тебя домой. Только будешь говорить, куда ехать… Я не

знаю, где ты живешь.

– Знаешь, как выехать отсюда на новую трассу?

– Разумеется.

Выбравшись на подъездную дорогу, они несколько минут молчали. Затем Ридер

сказал:

– Неплохо водишь. Пробовал выступать на гонках?

– Не выпадало шанса. Когда я был младше, на улицах много гоняли, но мне это

всегда казалось глупым занятием. В любом случае, у меня не было своей машины.

За границей съездил разок в Ле-Ман. Только мне не особо нравится сидеть и

смотреть. А для участия я не на том уровне.

– Я тоже. Иногда думал, что неплохо бы сесть за руль одной из этих душегубок в

«Формуле-1», но свои пределы я знаю. Хотя я дважды ездил с Тони Роджерсом в

Милле Милья[1].

– Вряд ли это намного лучше, чем просто смотреть.

– Вот и видно, что ты мало в этом разбираешься. Это единственный шанс попасть

на гонку, когда ты не пилот. И поверь, никто не возьмет тебя в свою машину, если

ты назубок не знаешь, что там делать. Каждый фунт своего веса надо

распределять так, чтобы это помогало пилоту, – Ридер хихикнул. – Я тут

подумал, что Тони перед гонкой осматривал меня точно так же, как Мэтт сегодня

перед аппаратом. Наверное, эксперт есть эксперт, в чем бы ни было его

искусство.

– Искусство?

– Ну да. Гонки – это такое же искусство, как все остальное. Там нужен талант, опыт и специальная подготовка, как и в балете. Или в полете. Или даже игре на

скрипке. А помимо всего вышеперечисленного, еще и что-то особенное. Я бросил

балет, потому что во мне этого особенного не было. Я был просто способным

танцором. А в балете быть способным – это не значит быть хорошим.

Выезжая на трассу и набирая скорость, чтобы влиться в поток транспорта, Томми поразмыслил над этим.

– Мэтт как-то говорил что-то похожее.

– Том, что случилось с Мэттом?

Ридер тоже это почувствовал?

– Ты про ту ссору с Джонни? Она ничего не значит. Они с Джонни все время

находят повод поругаться.

– Я не про то, – сказал Барт. – С ним что-то не так. Том, я знаю его больше десяти

лет. Я смотрел, как он танцует и думал: «В нем есть что-то очень особенное».

Думаешь, я не заметил?

Несколько секунд преданность заставляла Томми молчать. Но потом он не

выдержал и сказал с отчаянной тревогой, которую Ридер наверняка различил.

– Барт, я просто не знаю. В нем будто свет погас. Я не знаю, что делать, и это

пугает меня до чертиков, – Томми услышал дрожь в собственном голосе, разозлился и умолк. – Куда поворачивать?

– После этого третий.

Некоторое время они ехали в тишине.

– Не желаешь рассказать мне об этом, Том? Я давно его знаю и… как ты, наверное, догадался… он мне был небезразличен. Да и сейчас нравится. Думаю, я смогу понять лучше, чем большинство других.

Томми свернул в указанном месте. Искушение было огромным. Ридер был старше, сам гомосексуален, старый друг Марио и наверняка смог бы понять кое-что из их

общих забот. А Томми так долго не выпадало возможности кому-то выговориться.

Анжело подошел бы отлично, но с ним я поделиться не могу. Только не этим.

Он остановил машину перед домом, на который указал Ридер.

– Как я уже говорил, в нем словно свет погас. Может, это из-за того, что он не

может снова взяться за тройное.

– Я был прав насчет вас двоих, да? Вы любовники.

За все эти годы Томми ни разу не слышал, чтобы их отношения обозначали

такими словами – очень просто, с полным принятием. Он вдруг ощутил, что готов

расплакаться от облегчения.