контрактом в руках.

– Это тогда Парриш покалечился? – спросил, наконец, Томми.

Марио продолжал смотреть в пол.

– Нет. Тогда он убедился, что он везунчик. Ты знаешь, как впервые сделали

тройное?

– Я слышал, будто оно получилось по ошибке. Только не знаю, правда ли это, или

какой-то репортер состряпал.

– Нет-нет, это чистая правда. Джерард Майт сделал его случайно… Это

произошло задолго до моего рождения, но Папаша его знал. Так вот, он сделал

тройное и так изумился тому, что остался жив, что решил, будто исчерпал весь

свой запас везения, бросил цирк и никогда больше не поднялся на аппарат. Это

было в те времена, когда тройное еще называли «сальто-мортале»… ты знаешь, что это значит?

– Смертельный прыжок, – ответил Томми, вспоминая, как Папаша Тони говорил, что для Марио это «судьбоносный прыжок».

– Да, и это сальто убедило Парриша, что он везунчик. Клео рассказывала мне эту

историю, когда я был ребенком. Когда ему впервые удалось сделать три

оборота, он промахнулся мимо ловитора, ударился о растяжки, упал на пол и

отделался сломанным пальцем. И тогда он решил, что ему везет, так везет, что

можно вставить тройное в номер…

Голос Марио затих.

– Я тоже всегда думал, что мне везет. Возможно, следует выяснить это раз и

навсегда.

– Мэтт, чтоб тебя, прекрати такие разговоры!

– Нет, Том, я серьезно. Если Парриш смог пережить это случайно, то я, наверное, смогу придумать, как сделать такое специально. Не изобразить, а именно

сделать. Надо только понять, как у него получилось.

– И как же ты собрался это выяснять? – разозлился Томми. – Пойдешь к медиуму

и вызовешь его дух?

Но Марио не повелся на подначку.

– Нет, конечно. Надо просто собрать все мои опыты с падениями и сложить

воедино.

– Это невозможно, – сказал Томми.

И тогда Марио поднял голову и посмотрел на него с улыбкой, от которой у Томми

кровь похолодела в жилах.

– На это у меня есть мнение самого Парриша. Или ты не понял, что то был он – тот

хромой парень, захотевший увидеть тройное. Он был прав, Том. Нет ничего

невозможного. Все на свете возможно, пока есть на свете глупцы, подобные нам

– готовые идти вперед и ломать шею.

– Ты окончательно и бесповоротно свихнулся! – взорвался Томми.

– Разумеется, – ответил Марио с той же жуткой улыбкой. – Чтобы делать

тройное, уже надо быть немного сумасшедшим. Везунчик, малыш, как ты не

понимаешь, что это я убил Барни Парриша? Убил так же верно, как если бы сам

спустил курок.

– Мэтт, какого черта… Ты даже не знал, что он мертв, пока нам Ридер не сказал!

– Я знаю. Но я все равно его убил.

– Да ты его не узнал, когда встретил! Ты его не видел с тех пор, как тебе было…

сколько?.. шесть или семь! Что ты несешь?!

Марио до боли вцепился ему в руку.

– Помнишь, что рассказал Барт? Он сказал, что, когда Парриш застрелился, с ним

нашли паспорт и газетную вырезку о молодом гимнасте, который делал тройное и

разбился. Это был я, Том… Я единственный в том году делал тройные. Мы с

Сюзан обсуждали это в больнице. Какой-то придурок накропал

душещипательную сказку – будто бы я покалечился на всю жизнь, больше не

смогу ни летать, ни даже ходить… Мы с Сюзан смеялись! А Барни Парриш

воспринял это всерьез. И застрелился, потому что знал, что это он начал всю

историю с тройными. Он просто не смог жить с этой мыслью и застрелился.

– Марио, нельзя же винить себя…

– А как он мог себя винить? Но он обвинил, и это была его жизнь. А я даже не

знал. Вот почему я хочу это сделать. Люди думают, что он неудачник, сдался. А

теперь у меня есть возможность сделать что-то в его память. Этот фильм

должен быть снят, Том. Я не вынесу, если его снова поставят на полку. Я делаю

это для Барта. И для Сантелли. Но больше всего я хочу сделать это, – он

сглотнул, – для Барни Парриша. В честь того, кем он был. И потому что он так

много значил для меня. И потому что из-за него я там, где есть сейчас. И если