на инвалидных колясках – вероятно, взятых на день из приюта или спецшколы, чтобы их порадовать и добавить достоверности происходящему. Возможно, половина «зрителей» никогда не видела цирка вживую. Даже аплодисменты

казались несколько чужеродными. Непривычный костюм жал в неожиданных

местах, но Томми под зорким глазом камеры даже не мог его одернуть. Со

странным чувством нереальности он полез по лестнице, ощущая смутную

неправильность происходящего. Вид вольтижеров в чужих серебристых

костюмах усиливал это ощущение.

«Да ладно тебе, – увещевал он сам себя, – просто Марио и Стелла в странной

одежде!»

Он мысленно пробежался по номеру. Простой перелет – Стелла. Полтора сальто

– Марио. Пассаж.

И это проклятое двойное с пируэтом. Мне хотя бы не нужно сегодня ловить его на

тройном, но и без этого плохо. Позже им понадобится много сцен полета, чтобы

вставить их в эпизоды с Бартом…

На грани слуха звучала незнакомая мелодия старинной каллиопы, установленной

снаружи. Позже Томми предположил, что музыку написали специально для

фильма. Стелла на мостике тянулась к трапеции. Томми перевернулся вниз

головой, обвил ногами стропы, и въевшаяся за годы дисциплина взяла свое. Он

начал раскачиваться, соразмеряя движения с качем Стеллы.

Это просто номер.

Включившиеся рефлексы отсекли ненужное сознание.

Все прошло гладко. После перерыва они повторили номер еще раз – режиссер

назвал это резервными кадрами. Затем им сказали, что после полудня надо

снять как можно больше дополнительного материала, который может

понадобиться монтажерам. В полдень принесли обед на подносах, и к ним

присоединился Барт, аккуратно прикрывший полотенцем топ своего костюма.

Через некоторое время Барт начал рассказывать Марио о людях и событиях

вокруг, и Томми, молча слушая, подумал, что всякий свидетель беседы без труда

догадался бы об их отношениях. Нет, они не выдавали себя. Совсем не выдавали.

Может, я просто хорошо знаю их обоих, поэтому могу слышать оттенки?

Томми довольно давно не видел Марио таким: расслабленным, смеющимся. И не

хотел вмешиваться: не смог бы вынести вновь вспыхнувшую настороженность, горечь, заменившую веселье во взгляде.

Барт рассказывал, как снимают фильм в главной студии.

– На одной из этих песчаных площадок установили фальшивый аппарат футов

восемь высотой, мостик, трапецию и ловиторку. Отработали все на нем. Обещают, якобы к тому времени, как все склеят, любой зритель будет готов поклясться, что

я забрался туда, – он указал на центральный манеж, – и лихо крутил тройное.

Чувствую себя жутким обманщиком.

Марио со смехом сказал:

– Может, если бы сложить меня и тебя, получилась бы неплохая имитация

Парриша. Двое нас – один он.

– Не знаю, – пробормотал Барт. – Я никогда не видел Парриша… во всяком

случае в сознательном возрасте. Но, судя по тому, что говорят люди, ты не такое

уж плохое подобие.

– Поверь, – тихо сказал Марио. – Если бы ты видел, как он летал, быстро бы

почувствовал разницу.

– Тогда жаль, что я этого не видел. Вообще-то Мейсон хотел снять, как я

раскачиваюсь вон там, – он показал рукой, – но тут выскочил представитель

продюсера и завизжал.

Барт изобразил высокий голос с ломаным произношением:

– Эй, ви что делает? Ви разве не знает, мы застраховать лицо этаво парня на сто

тысч долларов! На что, по-вашему, здес каскадеры…

Марио расхохотался, откинув голову.

– И каково же, дорогуша, знать, что твое прекрасное лицо так высоко ценят?

Барт сделал изящный жест:

– Я чувствую себя слишком драгоценным для слов… В смысле, мило, когда тебя

любят, но это уже чересчур.

Марио глянул предупреждающе.

– Барт, осторожнее…

– Я немного…?

– Ты слишком, – тихо указал Марио.

– Прости. Я забылся. Обычно такого не бывает.

Томми вдруг сообразил, что они трое совершенно забыли про Стеллу. Знает ли

она, что происходит, или списала все на эксцентричность актеров? А потом

заметил на ее лице слабую улыбку.