были ярче, качество печати – лучше, шрифт – замысловатее. Джонни утверждал, что старый цирк мертв, и в каком-то смысле он был прав. Если современной

инкарнации цирка суждено было пережить холодную войну, атомные бомбы и

телевизионный бум, что-то обязано было измениться.

Но некоторые вещи неизменны… Вся их жизнь была поиском компромисса между

тем, чего менять нельзя, и тем, что надо менять обязательно. И кое-какие

изменения – в обществе, например, которые позволят им открыто признавать

свои отношения – наступят слишком поздно. В некотором смысле для них уже

было слишком поздно: их судьбы сформировались под влиянием постоянной

борьбы и нужды в скрытности. Лет через двадцать Томми взглянет на молодых, выросших в атмосфере терпимости и вседозволенности, и ощутит лишь

сожаление о том, как легко могла бы сложиться их жизнь без вечной

секретности.

Внутри были девушки из воздушного балета: пили, сбившись в группки, кофе из

бумажных стаканчиков и щебетали высокими голосами. Фрагменты разговоров

долетали до Томми и Марио, сразу давая понять, где они оказались.

– … и он сказал, что шестеро разведчиков талантов из Бродвейских шоу ищут

девушек для хора…

– …упала на проволоку и схлопотала порез в дюйм глубиной на ребрах…

– … стрелять из пушки? За кого вы меня принимаете, спросила я. А он ответил, милочка, раз вы в моем номере…

– … ослепил Дино вспышкой, когда он бросал нож, и следующее, что я поняла, что

у меня вся блузка в крови, зрители онемели, а я просто сказала: «Заканчивай

номер, ragazzo»…

– …мне все равно, я не поеду на слоне. У меня от него астма начинается, могу

справку показать…

Когда они пересекали холл, кое-кто из женщин обернулся на них, и Томми уловил

шепот: «Сантелли… новый фильм про Парриша». А потом: «А рыженький

симпатяшка», но он к этому привык и знал, что рано или поздно пойдет другой

шепот «Не тратьте на этого время». Девушки из шоу вечно все про всех знали.

Навстречу торопился мужчина в комбинезоне, в одной руке у него был кролик, в

другой – ведро краски. В самой середине холла сидел на складном стуле человек

и просматривал список длиной фута три. Толстяк мастерил какой-то рог.

За тремя широкими дверями на них навалилась какофония звуков: свистки, гудки, будто где-то разогревался оркестр, кто-то монотонно считал с сильным

французским акцентом: «Г’аз, два, г‘аз, два, аллэ-оп!» И жутковатый рев слона –

звук, который ни с чем не спутаешь.

Разворачивали манежи; на том, который должен быть центральным, устанавливали воздушный аппарат. Джонни, легко узнаваемый даже с такого

расстояния, светловолосый, в солнечных очках, стоял у подножия, сунув руки в

карманы, и орал:

– Да не так, идиот! Черт побери, мне что, самому подниматься и все делать! Так я

сейчас поднимусь!

Томми засмеялся.

– Да, – сказал Марио, – некоторые вещи не меняются. Хочешь найти Сантелли –

послушай, где громче всего вопят.

– А он еще когда-то зубоскалил, что это ты станешь новым Папашей Тони.

Когда они подошли к аппарату, Джонни обернулся и кивнул. Марио кивнул в

ответ.

– Где Стелла?

– В отеле. Взяла для Сюзи няню.

– Слушай, – отрывисто сказал Марио, – я хочу, чтобы вы удочерили Сюзи.

Законно.

Джонни моргнул.

– Стелла тоже хочет. Но неужели это так необходимо? Может, без судов

обойдемся?

Марио взглянул на аппарат.

– Если со мной что-то случится, Люсия слишком стара, чтобы со всем этим

разбираться.

– Конечно, парень. Как скажешь. Но тебе не кажется, что здесь не место и не

время обсуждать такие вещи? Слушай, Мэтт, мы все будем ужинать с Люсией…

она же нормально добралась?

– Да, она в нашем отеле.

– Отлично. Там и поговорим. Джим Фортунати вернулся с киношниками, разыскивает тебя все утро. Иди к ним и поддерживай репутацию Сантелли, которые никогда не опаздывают, а я постараюсь найти человека, который в

состоянии закрутить пару гаек без моего участия. У нас только… да, восемнадцать часов до открытия, а труппы на проволоке все еще нет. Они летели