Когда его проводили, сэр Джон Тревонанс еще завтракал и читал "Очевидца".

– Ах, Полдарк, присаживайтесь. Вы рано. Но значит, что я опоздал, так ведь? Я жду Тонкина не раньше, чем через полтора часа, - он тряхнул газетой.
– Чертовски беспокойное дельце, а?

– Вы имеете в виду беспорядки в Париже?
– уточнил Росс.
– Несколько экстравагантно.

Сэр Джон положил в рот последний кусок телятины.

– Но чтобы король им уступил! Бог мой, он, должно быть, совсем размазня! Пары залпов картечи, вот на что они нарывались. Говорят, граф д'Артуа и некоторые другие покинули Францию. Удрать при первых же раскатах грома!

– Что ж, мне кажется, это заставит французов заниматься своими собственными делами, - сказал Росс.
– Англия же должна воспользоваться намеком и навести порядок в своем доме.

Сэр Джон какое-то время жевал и читал молча. Затем он скомкал газету и нетерпеливо бросил её на пол. Огромный датский дог, лежавший у камина, поднялся, понюхал газету и отошел - запах ему не понравился.

– Этот человек, Фокс!
– произнес баронет.
– Черт подери, да он дурак, каких не сыскать! Сбился с пути, хвалит подобный сброд. Можно подумать, что врата рая открылись!

Росс встал и подошел к окну. Тревонанс посмотрел ему вслед.

– Ну только не говорите мне, что вы виг! Ваша семья никогда не была в числе их сторонников, только не виги.

– Я не виг и не тори, - ответил Росс.

– Однако вы же поддерживаете кого-то. За кого бы вы проголосовали?

Росс снова какое-то время помолчал, нагнулся и потрепал пса. Он редко думал о таких вещах.

– Я не виг, - произнес он, - и никогда не мог бы принадлежать к партии, которая ведет собственную страну к пропасти и восхваляет добродетели других стран. От самой этой мысли мне не по себе.

– Понял, понял!
– сказал сэр Джон, ковыряясь в зубах.

– Но не могу я принадлежать и к партии, которая спокойно взирает на теперешнее состоянии Англии. Таким образом, вы видите, в каком я затруднении.

– Я не думаю...

– И вы не должны забывать, - продолжил Росс, - что прошло всего несколько месяцев, как я сам штурмовал тюрьму. И в ней содержалось значительно больше, чем шесть узников Бастилии. Это правда, я не шествовал по улицам Лонсестона с головой тюремщика на шесте, но вовсе не значит, что я не испытывал подобного желания.

– Хм!
– неловко произнес сэр Джон.
– Хммм! Прошу меня простить, Полдарк, я переоденусь, чтобы быть готовым к приходу Тонкина.

Он торопливо вышел из комнаты, а Росс продолжал гладить дога по голове.

Демельза боролась со своей совестью с вечера понедельника, и когда Росс уехал в пятницу, она знала, что ей не будет покоя, пока она не признается.

Поэтому, когда он уехал, она пошла в Тренвит. Демельза нервничала как никогда в жизни, но другого выхода не было. Она надеялась получить вчера вместе с "Меркури" письмо от Верити, но его не было.

Совершив ошибку многих ранних пташек, она удивилась, обнаружив, что Тренвит-хаус выглядит сонным, а когда позвонила в колокольчик при входе, Мэри Бартл сообщила, что миссис Полдарк еще в постели, а мистер Полдарк в одиночестве завтракает в зимней гостиной.

Это было даже лучше, чем Демельза надеялась, и она сказала:

– Могу ли я его увидеть?'

– Я пойду и спрошу, мэм, если вы подождете здесь.

Демельза бродила по великолепному залу, глядя на портреты, воспользовавшись возможностью пристальнее, чем раньше, их рассмотреть. Странное сборище - более половины из них Тренвиты, как говорил Росс. Ей показалось, что она может обнаружить, как в семью ворвались Подарки со своими мощными скулами, голубыми глазами, глядящими из-под тяжелых век, широкими ртами.

Ранние Тренвиты отличались красотой, мягкими волнистыми темными бородами и чувственными лицами, как та рыжеволосая девушка в бархатном платье времен Вильгельма и Марии... Но, пожалуй, именно Полдарки придали новый импульс. Может, они привнесли некую диковатость? Элизабет еще не нарисовали. А жаль, искренне признала Демельза.

В доме царила тишина, казалось, что чего-то не хватает. Она вдруг поняла, что не хватает Верити. Демельза стояла неподвижно и впервые осознала, что лишила эту семью самой жизнелюбивой личности. Именно она украла её у Фрэнсиса и Элизабет.

Она никогда не смотрела на это под таким углом. Всё время она представляла жизнь Верити ущербной. Она посмотрела на неё с точки зрения Эндрю Блейми, но не с позиции Элизабет или Фрэнсиса.

Если она вообще и задумывалась о них, то считала, что они цепляются за Верити из эгоистичных побуждений, потому что та была им так полезна. Ей не приходило в голову, что все в этом доме могли на самом деле любить Верити и сочувствовать её личной утрате - не приходило до этого мгновения, пока она не задержалась в этом зале, который казался сегодня таким большим и таким пустым. Демельза спрашивала себя, как вообще дерзнула прийти.