Вдалеке негромко зазвонили колокола. Колокол номер три слегка треснул, и Фрэнсис всегда говорил, что звучит он, как зубовный скрежет. Фрэнсису потребуется минут десять или даже четверть часа, чтобы переодеться в чистое. Верити полагала, что именно сейчас они с Элизабет спорят, идти им или не идти. Элизабет хотела бы, чтобы он пошел. Элизабет должна его заставить.

Верити тихо сидела на подоконнике, от прикосновения к стеклу странный холод проникал в её тело. Она ни на секунду не могла отвести глаза от этого поворота дороги.

Она точно знала, как выглядят звонари, обливаясь потом в замкнутом пространстве колокольни. Знала, как будет выглядеть каждый певец хора, как станут шарить в поисках псалтырей, шептаться, говорить громче, когда она не появится. Мистер Оджерс засуетится в своем стихаре: бедный, тощий, забитый коротышка. Они все станут скучать по ней, и не только сегодня, но и в будущем. И, конечно, все те, которых она навещала - больные и увечные, женщины под непосильной ношей семей...

Она чувствовала то же самое и в отношении своей семьи. В лучшие времена она бы оставила её с куда более легким сердцем: Элизабет не отличалась особыми умениями, а это означает, что придется нанять еще одну женщину в помощь миссис Табб. Дополнительные расходы, когда на счету каждый шиллинг. И никто не сможет делать то, что делала она, держа все ниточки дома вместе, сохраняя тесную, но доброжелательную хватку.

Ну а какой еще имелся выход? Она не могла надеяться, что Эндрю станет ждать дольше. Она не видела его уже три месяца со дня бала, и все новости получала от Демельзы. Верити уже один раз откладывала своё бегство из-за болезни Джеффри Чарльза. Сейчас обстановка была не лучше, но она должна либо бежать, либо остаться навсегда.

Сердце её подпрыгнуло. Элизабет шла по дороге: высокая и стройная, такая грациозная в своем шелковом платье, соломенной шляпке и с кремовым зонтиком. Конечно, она не могла пойти в одиночку...

И вот показался Фрэнсис.

Верити отошла от окна. Щеки прилипли к стеклу, их закололо от притока крови. Она неуверенно оглядела комнату, опустилась на колени и вытащила из-под кровати саквояж. Джеффри Чарльз все равно будет бегать поблизости, но она знала, как не столкнуться с ним.

С саквояжем в руке она подошла к двери, оглянувшись на комнату. Солнце светило сквозь высокое старое окно. Верити быстро выскользнула и прислонилась к двери, пытаясь восстановить дыхание. Затем направилась к черной лестнице.

Поддавшись Элизабет и сделав над собой усилие, чтобы пойти в церковь, Фрэнсис почувствовал, как медленно меняется его настроение. Жизнь эсквайра-фермера, которую он вел, ему наскучила и разочаровала почти до смерти. Он тосковал по былому.

Но теперь, поскольку всё относительно, его скука ослабла, и он забыл о своём разочаровании. Сегодня это казалось еще более странным, потому что он сильно разозлился из-за овец, но стоял настолько изумительный день, что в душе не оставалось места для недовольства. Гуляя и чувствуя на лице нагретый солнцем воздух, он пришел к выводу, что хорошо просто ощущать себя живым.

Было, возможно, некоторое удовольствие и в том, что большая часть прихожан стояла снаружи в ожидании их, готовые поклониться или коснуться шляпы, когда они проходили мимо. Прокопавшись всю неделю на ферме, он ощущал странную признательность за эту поддержку своей самооценки.

Даже непотребный вид Джуда Пэйнтера, сидящего в отдалении на надгробии с кружкой эля, не вызывал недовольства.

В церкви было тепло, но не так сильно, как обычно, пахло затхлостью, червями и плесенью. Худой священник подпрыгивал как уховертка, но не вызывал сильного раздражения, а над Джо Пермеваном, гулко затянувшим мелодию на контрабасе, будто это ствол дерева, потешались, но и любили. Джо, как все знали, вовсе не ангел и субботними вечерами надирался, но в воскресенье утром всегда прокладывал путь к спасению.

Они пропели псалмы, прочитали отрывок из Библии, пробубнили молитвы, Фрэнсис немного задремал, как вдруг его разбудила внезапно хлопнувшая дверь церкви. Вошел новый прихожанин.

Джуд провел пару ночей во Франции и вел себя излишне разговорчиво во время дележа прибылей. Трезвость никогда не превращала его в святошу, но когда ему в рот попадало пойло, его непременно тянуло что-нибудь изменить. И он хотел изменить не только себя, а всё человечество. В нем просыпалась братская любовь. Сегодня днем Джуд выполз из пивнухи и решил встать на путь праведника.

Когда мистер Оджерс закончил псалом, Джуд медленно прошел по проходу, теребя свою шапку и моргая в темноте. Усевшись, он уронил шапку и, наклоняясь за ней, столкнул костыль старой миссис Каркик, сидящей рядом. После того, как грохот затих, Джуд достал красную тряпку и начал вытирать лысину.

– Жарковато, - сказал он миссис Каркик, воображая, что это вежливо.

Женщина не обратила внимания, встала и начала петь. Все пели, а люди на ступеньках у алтаря - производили больше всего шума, играя на инструментах, как на пирушке. Джуд остался сидеть, вытираясь и оглядывая церковь. Для него всё это было внове. Джуд относился ко всему отстраненно и предвзято.